Евген Сверстюк

Чтобы помнили

Евген Сверстюк: "Май сонце в серці, і все буде добре"

Ольга УНГУРЯН, «ФАКТЫ»

17.12.2015

Размер текста: Абв  Абв  Абв  

Год назад ушел из жизни один из духовных лидеров Украины, писатель, философ, главный редактор газеты «Наша вiра»

На дверях квартиры, где жил Евген Сверстюк, примостился ангел. Хрупкая бумажная фигурка появилась здесь незадолго до смерти Евгена Александровича. Так случилось, что с датой ухода близко соседствует его день рождения — 13 декабря. Не раз этот день он как «особо опасный государственный преступник» встречал в лагерях и ссылке, вдали от семьи. Единственной ниточкой, связующей с домом, были письма. Переписка Евгена Сверстюка с его женой Валерией Андриевской — это целый почтовый роман. Свыше 600 посланий друг другу! Сейчас Валерия Викторовна разбирает письма мужа, присланные из Пермской области и из Бурятии. «Мне кажется, — говорит она, — что, несмотря на все испытания, жизнь Евгена прошла под знаком Божьей милости. На его пути было столько удивительных стечений обстоятельств, столько чудес!»

«Следователям очень хотелось представить Сверстюка „пещерным“ антисоветчиком»

Удивительное обстоятельство в биографии Сверстюка уже то, что в метрике ему, со слов отца, записали «неправильный» год рождения: 1928-й вместо 1927-го.

— Таким образом отец невольно спас сына от мобилизации в отряды «ястребков», которая началась на Волыни с приходом советской власти в 1944 году, — рассказывает Валерия Андриевская. — По документам Евгену было 16 лет, а в «ястребки» брали с 17-ти. Судьба их плачевна. Молодые люди должны были «помогать партии на селе», воевать с украинскими повстанцами.

— Из разряда удивительных и история исцеления Евгена Александровича от слепоты в детстве?

— В пять лет он потерял зрение. Медики сказали, что ничего сделать не могут, и родители повезли сына к сельской целительнице-«шептухе». Она шептала молитвы, прикладывая лезвие ножа крест-накрест, а на все вопросы отвечала: «Як Бог дасть». Через две недели мальчик прозрел. И еще как прозрел! Он прекрасно учился в школе, поступил во Львовский университет. А на втором курсе, в 1947-м, его едва не исключили — за сказанную кому-то фразу, что Сталин и Гитлер — два сапога пара. Спасло то, что на собрании никто не осмелился записать эту фразу в протокол… Спустя шесть лет, уже учительствуя в сельской школе, Евген решил повидаться со своим старшим братом Яковом. Тот был осужден в юности за участие в ОУН, сослан в Сибирь.

Их встреча произошла при фантастических обстоятельствах. Евген с картонным чемоданом (где лежали коржики для Якова) от Красноярска добирался на перекладных. Вышел из автобуса в поселке, откуда еще 75 километров ехать по тайге. Но машин нет, они сюда заезжают раз в неделю. Что делать? Темно, вокруг ни души. И вдруг появляется мужчина с велосипедом в руках, смотрит Евгену в глаза и спрашивает: «Женя?» Оказывается, Яков, перед тем заблудился в тайге, телеграмму от брата прочитал тремя днями позже. Но тут же взял велосипед и помчался на встречу. Самое удивительное — явился минута в минуту. Это как стыковка в космосе, шутил Евген…

Вернувшись из сибирской поездки, Сверстюк поступил в аспирантуру столичного Института психологии. Экзамены сдал на «отлично» без подготовки. Удалось — потому что был 1953 год, арестовали Берию и, как замечал Евген Александрович, «дьявольская машина забуксовала». В стенах этого института и встретились спустя время старший научный сотрудник Евген Сверстюк и молодая аспирантка Валерия (в семье ее звали Лилей) Андриевская, выпускница Киевского университета, преподававшая в сельской школе французский язык.

— Евгена нельзя было не заметить, — говорит Валерия Викторовна. — Он делал интереснейшие доклады, проводил вечера. Молодежь ходила за ним гурьбой. Я тоже ходила. И однажды мы увидели друг друга… В 1970 году поженились, у нас родилась дочка — наша Вера. К тому времени Евгена уже уволили из института, так и не дав защитить диссертацию.

Уволили Сверстюка за выступление перед педагогическим активом на конференции в Нововолынске (позже это выступление будет фигурировать в материалах уголовного дела). Тема доклада была, казалось бы, невинной — эстетическое воспитание школьников. Но докладчик сказал крамольные вещи: сперва нужно научиться говорить правду, а потом уже приступать к эстетике. Нельзя учителю врать детям в глаза. Этическое, моральное мироощущение пронизывало статьи Сверстюка, ходившие в «самиздате». В них не было политических призывов. Но в условиях тоталитарного режима правдивое слово — это уже вызов и преступление. Массовые аресты украинских шестидесятников начались в январе 1972 года. Сверстюка взяли на старый Новый год, препроводив во внутреннюю тюрьму КГБ в Киеве на улице Владимирской. На прощание он молча поцеловал жену и двухлетнюю дочурку.

*Евген Сверстюк с женой Валерией Андриевской и дочкой Верой незадолго до ареста

— В детском садике воспитательница говорила: «А у Веры папа — вообще…» — вспоминает Валерия Викторовна. — Услышав от других детей, что ее отца «забрали», дочка спросила у меня: «Як можна тата забрати?»

— Вы виделись с мужем до вынесения приговора?

— Нет, ни разу за все время следствия, — а это почти полтора года. Однажды мне передали казенную открытку с крейсером «Аврора», красным знаменем. На обороте муж написал: «Вітаю з Жовтневими Святами!» Очевидно, следователь подумал о 7 ноября и открытку пропустил. А Евген таким образом поздравил нас с дочкой — мы обе родились в октябре. Это была единственная весточка от него.

— Зато на допросы вас вызывали регулярно?

— Конечно. Им очень хотелось представить Евгена «пещерным» антисоветчиком. И на одном из допросов я сказала следователю: «Да ведь он всего Лермонтова знает наизусть! А мы с вами не знаем». Судили Евгена в Киевском областном суде. Я решила во что бы то ни стало присутствовать на заседаниях. Но как это сделать? Отлучаться с работы нельзя. Мою подругу уволили из-за того, что она в рабочее время с полчаса поговорила возле здания суда с Лелей Свитлычной (жена Ивана Свитлычного. — Авт.).

И тут я вдруг вспомнила, что есть еще одна, высшая, инстанция. Стала молиться, чтобы Бог послал мне недуг, не смертельный, но с длительным больничным. И ночью у меня случился приступ аппендицита. Я получила больничный. Ходила в суд как на работу, при этом на заседания меня не пускали. Но в последний день все-таки пустили. И мы с Евгеном смотрели друг на друга, когда зачитывался приговор.

До последнего я надеялась, что его освободят, зачтя срок предварительного заключения. Ведь сколько ни «копали» следователи, ничего не выискали. Но приговор был беспощадный. Семь лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки.

— Евген Александрович вспоминал, что в своих письмах из зоны он старался ничем не опечалить близких.

— Это так. Каждое письмо от него было праздником. Я это называла инъекцией живой воды. В конверт с наклеенными красивыми марками (и где только он их находил?) обязательно вкладывал что-то для ребенка — открыточку, рисунок. Ко мне приходили наши друзья, и мы читали письма вслух, ведь Евген многим передавал приветы… Почерк у мужа очень неразборчивый. Я-то могу его расшифровать, а вот цензорам это плохо удавалось. И Евген говорил, что товарищи завидовали его почерку. Цензорами в лагерях были жены офицеров-надзирателей. Они на свое усмотрение изымали письма с «клеветой на советскую действительность».

— Когда вы смогли приехать на свидание в лагерь?

— Длительное свидание — на три дня — давали после отбытия половины срока. Мы поехали с дочкой. Пермская область, Чусовский район, поселок Кучино… Увидев отца, Веруня испугалась: он совсем не такой, как на фотографии у нас дома. Там — улыбающийся, с длинными кудрявыми волосами. А тут — незнакомый, короткостриженый мужчина в черной робе. Но они нашли общий язык. Играли в прятки в комнате для свиданий. Комната прослушивалась. Перед свиданием меня обыскали — нет ли карандаша, бумаги, ручки. Не нашли. Я додумалась запихнуть карандашный грифель в вареную курицу. Им мы и писали на белых эмалированных кастрюлях то, что не хотели говорить «на микрофон»…

В той поездке я познакомилась с женщиной-экспедитором. Она привезла в Чусовую вагон водки к октябрьским праздникам. И жаловалась на грузчиков: с ящиком на спине по дороге на склад они как-то умудряются открыть зубами бутылку и выпить, отсюда — недостача. Что такое «красный день календаря» в Чусовой? Помню, выходишь во двор — и повсюду кровь на снегу. Где пьют, там и бьют…

Перед отправкой в ссылку Сверстюка на 15 суток поселили в камеру с двумя отпетыми уголовниками. Ожидали жестокой разборки. Но случилось удивительное: Евген Александрович смог побеседовать с сокамерниками по душам, как педагог, и на прощание они подарили ему иконку.

«Світлі мої в Новому році дівчата! …Нині, в Різдвяний день живлю ілюзію нашого чистого свята — під спільним небом і сонцем, яке, правда, тут не визирало, і нашої спільної радости — від того, щоб дивитись одне на одного — крізь даль…»

Это письмо жене и дочери он писал в Багдарине (Бурятия), зоне вечной мерзлоты. Бурятские милиционеры шутя называли Сверстюка «наш декабрист» — когда-то сюда ссылали декабристов. В ту новогоднюю ночь он мысленно «прокручивал» фильм «Звезда пленительного счастья» и обращался к жене: «А я весь час бачу Твої очі на синьому тлі. Чую трепетне биття хороброго серця…»

— В Багдарине у Евгена была своя комнатка, но по соседству жил кагэбист, который за ним наблюдал, — продолжает Валерия Викторовна. — Мы с дочкой, как только приехали, стали наводить в комнате порядок. Побелили потолок, разрисовали печь маками, васильками, зелеными листочками, чтобы Евгену было веселее. Зашли в магазин, там вывеска: «Здесь можно купить мясо диких зверей». Взяли кусок сохатины. Варили сутки. Но ни нож, ни зуб мясо не одолели. Наверное, очень старый был этот сохатый… А на следующий день, когда Евген отправился на работу, нас с Верой вызвали в детскую комнату милиции.

— Зачем?

— Якобы для того, чтобы провести профилактическую беседу о детской преступности. Но на самом деле им нужно было в наше отсутствие проникнуть в жилье, проверить, не привезла ли я из Киева какую-то литературу, и поставить «жучки».

«Евгена отпевали в церкви, которую он строил и так сильно любил»

— Евген Александрович ведь мог и не вернуться домой из ссылки — политзаключенным нередко «организовывали» второй срок?

— Ему готовили ловушку, собирались арестовать уже по «бытовой» статье. Когда срок ссылки истекал, устроили в комнате обыск и конфисковали нож. Это был рабочий инструмент Евгена — нож с деревянной ручкой, которым столяр зачищает острые углы. Но он мог стать важной «уликой». Убийственную фразу я услышала однажды от своего попутчика в поезде, возвращаясь из очередной поездки к мужу. Этот незнакомец с наметанным глазом предлагал мне менять Киев на Пермь. Аргумент был такой: «Вам все равно в Киеве не жить!»

Я готовилась к худшему. И вдруг, в мой день рождения, — звонок в дверь. На пороге стоит Евген с цветами (букет, рассказывал он, продавщица почему-то отдала ему бесплатно). Его возвращение было чудом…

«Важко видумати для мене щось краще, ніж сонячний день», — признавался Евген Александрович. Однажды солнечным утром он (в то время столяр механического цеха киевской фабрики индпошива № 2) в трамвае по дороге на работу начал писать эссе «Перебудова Вавилонської вежі». Так началось его возвращение к литературе и общественной работе, которое тоже сродни чуду. Трудился он неустанно. Перед уходом еще подержал в руках газету «Літературна Україна» со своей статьей «Шевченко на маргінесі».

— Евген предчувствовал свой уход, — говорит Валерия Андриевская. — Как-то я случайно увидела, что он пишет: «Це моя остання зима». Операция уже была невозможна — болезнь протекала стремительно (от такого же недуга «сгорела» и Надийка Свитлычна). Умирал он спокойно. Призывал нас радоваться. Нам это не очень удавалось, конечно.

Внучка Анна (она с нашей дочкой живет в Германии) как раз прилетела в Украину на две недели. И все это время неотлучно находилась с дедом в больнице. Какие политические дискуссии они вели! Внучка с детства запомнила, что их разговоры он обычно заканчивал словами: «Май сонце в серці, і все буде добре».

А Вера собиралась прилететь к отцу на день рождения, 13 декабря. Но поменяла билет на более раннюю дату и успела попрощаться с отцом. «Медицина моя закінчилася, — сказал ей Евген. — І це добре. Бо, коли закінчується медицина, починається вічність».

— Еще при жизни Евгена Александровича в Киеве построили церковь Рождества Пресвятой Богородицы. Он ведь принимал в этом деятельное участие?

— Храм строился на деньги прихожан нашей Украинской автокефальной православной церкви. Сначала мы молились в маленькой пристройке. Потом разработали проект и начали возводить деревянную церковь. Муж ее очень любил, радовался, когда она росла на глазах! Колокол отлили в Польше на средства Евгена — он как раз получил премию «Світло справедливости».

Здесь его и отпевали. На прощании был кардинал Любомир Гузар… И, я думаю, это тоже милость Божья — когда тебя отпевают в церкви, которую ты строил и так сильно любил.

— Скажите, муж вам снится?

— Знаете, я все сетовала: другим снится, а мне нет. Но кто-то успокоил: значит, все делаю правильно. А снится он всем молодой, веселый. Говорит: «Мені добре». И я ему верю.

Фото в заголовке УНИАН

Заметили ошибку? Выделите её и нажмите CTRL+Enter


Загрузка...
Загрузка...

— Ну все! Осталось нырнуть в прорубь, поесть блинов, подарить любимому пену для бритья, получить цветы, испечь кулич — и... лето-о-о!!!