Голодомор

Забвению не подлежит

Николай Онищенко: "Во время Голодомора мама говорила мне, шестилетнему: "Не выходи один на улицу — съедят"

Игорь ОСИПЧУК, «ФАКТЫ»

24.11.2017 6:00 3225

Размер текста: Абв  Абв  Абв  

25 ноября Украина отмечает День памяти жертв Голодомора. Наш собеседник Николай Павлович Онищенко пережил страшные 1932—1933 годы, гитлеровский штрафной концлагерь, а на старости лет ему с супругой пришлось оставить свой дом в оккупированном Луганске

— Я родился в селе Нововасильевка, что в семи километрах от Бердянска, — говорит 91-летний Николай Павлович Онищенко, которому довелось пережить Голодомор. — Из стоявшего на склоне холма дома моего деда Иосифа в ясные дни было видно Азовское море. Когда мне исполнилось два года, родители построили хатку из самодельного кирпича в соседнем маленьком селе Роза — там было дворов пятьдесят. Осенью 1932 года до нас дошла новость: советские активисты вламываются на подворья крестьян, переворачивают все верх дном — ищут зерно. Все, что находят, забирают, не оставляя ни килограмма. Начали с больших сел, скоро доберутся до Розы. Ужас, который охватил тогда взрослых, передался мне, шестилетнему мальчугану. Похожий неимоверно сильный страх я переживал только во время войны — когда попал под бомбежку гитлеровских самолетов.

«Обувь в те времена была только кожаная, ее резали на куски и готовили варево»

— В один из осенних дней 1932 года в наше село въехала вереница подвод, на них — нахальные мужики-активисты, — продолжает Николай Онищенко. — Село застыло в оцепенении. Советские работники врывались на подворья, и вскоре оттуда начинали доноситься крики, плач детей и женщин.

*Николай Онищенко: «Дети в нашем селе пели: «Нема хліба, нема сала, бо совєтська власть забрала». Фото Сергея Тушинского, «ФАКТЫ»

Моего отца в это время дома не было — он трудился в Бердянске грузчиком в порту (на работу и с работы ходил пешком). Своего поля мы не имели — питались тем, что выращивали в огороде и покупали на отцовскую зарплату. Так что запаса пшеницы, ржи, овса у нас не было. Но мама припасла небольшой мешочек с кукурузным зерном. Она быстро сообразила, куда его спрятать: вынесла бочонок с солеными огурцами на улицу, вылила рассол, высыпала огурцы в казанок, положила в бочонок мешочек с кукурузой, замаскировала его соленьями, закрыла крышкой и водрузила сверху камень.

И вот непрошеные гости (человек пять) нагрянули к нам. Самый крикливый из них с порога рявкнул маме: «Где хлеб?!» — «Нет у нас ничего — мы хоть и в селе живем, муж в Бердянске работает». — «Ты в огороде хорошенько проверь — может, там мешки закопали», — скомандовал крикливый одному из подручных. Начался обыск: нахрапистые дядьки методично перерывали все в хате, на чердаке, в сарае. Бочонок со спрятанным зерном стоял возле печи на полу. Мы с двумя младшими сестрами расположились рядом с ним. Крикливый снял с бочонка камень, и у него злобно заблестели глаза: «А что это у тебя огурцы без рассола?!» — заорал он на маму. Резким движением опрокинул бочонок, огурцы рассыпались по полу. Мужик с видом победителя вытащил мешочек. «Утаить хотела от советской власти! Не получится!» — выпалил он маме и понес добычу к подводе. Мама разрыдалась, побежала за этим дядькой, умоляя вернуть кукурузу, говорила, что детей кормить будет нечем. Мы с ревом бросились за ней…

— В доме оставался хоть какой-нибудь запас продуктов?

— Небольшой урожай, который вырастили на скромном огороде (советская власть дважды отрезала по половине площади нашего огорода, вот и получилось, что он стал совсем маленьким). Эти припасы закончились через несколько месяцев. Наша семья выжила в Голодомор благодаря тому, что отцу на работе выдавали продовольственный паек — мелкую рыбешку хамсу. Мама варила из нее похлебку, запекала рыбу в печи.

Той осенью взрослые стали посылать детей на колхозные поля собирать оставшиеся там колоски с зерном. Это занятие было небезопасным: жнивье охраняли мужики на конях — объездчики. Одна из таких вылазок врезалась мне в память. Мы с ребятами прочесывали поле в надежде отыскать колоски, когда кто-то выкрикнул: «Тикаем, объездчик!» Бросились бежать, но я не поспевал за приятелями — был среди них самым маленьким. Слышу, стук копыт все ближе и ближе. Я от страха остолбенел, замер на месте. Дядька осадил коня и уже замахнулся огреть меня нагайкой, но остановился — увидел ужас в моих глазах. Сплюнул и, не сказав ни слова, поскакал прочь.

Зимой мы с сестрами редко выходили на улицу — в основном сидели в хате на печи. Когда настала весна, захотелось на воздух, на солнышко. Но мама не разрешала: «Не выходи — съедят!» По селу ползли слухи о людоедстве, рассказывали о женщине, которая от голода сошла с ума и съела своих детей. Родители говорили, что умерла семья соседей, живших наискосок от нашей хаты.

Весной многие крестьяне шли прочь из своих домов в надежде раздобыть где-нибудь съестное. Запомнился один крайне изможденный человек, который брел по таявшему мартовскому снегу мимо нашей хаты. Его ноги были обмотаны тряпками, из-под которых выглядывали закоченевшие пальцы. Увидев меня, он прохрипел: «Дай поесть!» Но помочь ему я не мог.

Кстати, обувь в те времена шили только кожаную, зимой 1932—1933 годов она была съедена — сапоги резали на кусочки и готовили варево. Люди пустили под нож всю имевшуюся живность, съели котов и собак. Голод заставил нас есть траву (в особом почете были лебеда, щавель, крапива), а также почки деревьев, различные коренья… Дети в нашем селе пели: «Нема хліба, нема сала, бо совєтська власть забрала».


*По оценкам большинства историков, в 1932—1933 годах от голода в Украине умерли более семи с половиной миллионов человек

Наши родственники жили в соседней Нововасильевке. Всем им посчастливилось выжить в Голодомор благодаря главе семьи — деду Иосифу. Он сумел часть зерна спрятать так хорошо, что активисты его не нашли.

Через десять лет, во время Второй мировой войны, мне вновь довелось пережить голод — в штрафном лагере фашистов. Еще в 1941 году гитлеровцы начали агитировать молодежь ехать на работу в Германию. Затем стали насильно отправлять туда наших парней и девушек. Поэтому я жил то у одних, то у других родственников — прятался от полиции. В 1943 году полицаи предупредили маму: «Передай сыну: если не придет в управу на регистрацию, спалим твою хату». Мама посоветовала: «Накурись чая и иди в управу. Дым от чая так действует, что медосмотр ты не пройдешь — скажут, больное сердце». Я так и сделал. Но никакой врачебной комиссии не было: немецкий офицер взглянул на меня, хлопнул по плечу и сказал: «Гут!» Дело в том, что с пятого по восьмой классы я учился в Бердянске в спортивной школе, занимался гимнастикой, так что был парнем весьма крепким.

«Надзиратели говорили, что в среднем больше трех месяцев заключенные в штрафном лагере не выживают. А я выжил»

— Попал в Западную Германию в сельскохозяйственное имение, находившееся в восьми километрах от Дюссельдорфа, — продолжает Николай Онищенко. — Дома у меня был приятель Петя Мамчур. Его тоже забрали на принудительные работы. Он написал письмо моей маме. Она сообщила ему мой адрес и мы с ним стали переписываться. Оказалось, Петю направили работать в село под Парижем, где находилось хозяйство какого-то немца. Приятель писал: «Тут свобода, давай ко мне». Вот я и совершил побег. Полицейские быстро меня поймали, заехали прикладом по голове и отправили в штрафной лагерь. Там заставляли тяжко работать и кормили очень плохо. Два раза в день — утром и вечером — мы получали баланду, в которой плавала белокочанная капуста (я ее после лагеря лет двадцать не мог есть) и кольраби. Иногда вместо кольраби бросали брюкву. Вечером выдавали самое ценное — 90-граммовый ломоть черного хлеба. Он казался сказочно вкусным.

Надзиратели говорили, что в среднем больше трех месяцев заключенные в штрафном лагере не выживают. Мы работали на заводе по производству краски в городе Дуйсбург. Бригада, в которую я попал, занималась погрузкой в вагоны мешков и бочек с сухой краской. Был у нас высокий парень по фамилии Березов. Он так обессилел, что без разрешения уселся на ступеньки и заявил, что у него не осталось сил. Мастер-немец (кстати, он был членом фашистской партии и внешне походил на гитлеровца с картины Сергея Герасимова «Мать партизана») приказал Березову немедленно встать. Но тот не смог. Тогда мастер согнул вдвое металлический обруч от бочки (получилось нечто похожее на саблю) и принялся рубить ею доходягу, пока не забил до смерти.

На работу нас водили строем. Идти следовало обязательно в ногу. Ослабевшие, как правило, сбивались с шага. Специально обученные овчарки мгновенно их вычисляли, бросались сквозь строй и начинали рвать ноги. Охрана через минуту-другую оттягивала собак. Но израненный клыками заключенный на следующее утро идти на работу был не в состоянии. Когда мы вечером возвращались с фабрики, бедолаги уже в бараке не было. Это один из способов отсева доходяг. Практиковались и другие, например, такой: в зимнее время надзиратели выводили обессилевших на улицу и обливали водой из шланга.

Мне хватило здоровья пережить штрафной лагерь. Нас с товарищами освободили американцы. Они говорили: «Вернетесь в СССР — вас запросто могут посадить в лагерь. Если хотите, оставайтесь в свободном мире». Но я стремился домой, к родным. В Советском Союзе едва не очутился на принудительных работах: прошел проверку в специальном лагере, получил документы об этом. Но меня не отпустили: вместе с другими бывшими остарбайтерами повезли грузить в эшелон. Я с несколькими ребятами сбежал со станции — мы воспользовались тем, что у нас не отняли документы. Разыскал родителей, — так получилось, что они работали в Киргизии. А в 1947 году поступил в Мариуполе учиться на инженера-металлурга. После окончания вуза попал по распределению на Ворошиловградский паровозостроительный завод, за 25 лет дослужился до должности заместителя директора. Затем преподавал в Луганском университете. Уже давно на пенсии. Когда в 2014 году началась война, мне было 88 лет. Мы с женой не хотели оставаться под властью сепаратистов. Наш сын живет в Харькове, дочь — в Киеве. Решили ехать к дочери. Сейчас дети оплачивают нам аренду квартиры в столице.

У меня есть идея создания народного памятника жертвам Голодомора: школьники и студенты Украины (а это около четырех миллионов человек) могли бы прислать в Киев по одному небольшому камню — весом граммов по двести. Я подсчитал, что из этого материала можно было бы построить стену длиной четверть километра, высотой шесть метров и шириной один метр. Я имел возможность рассказать о своей идее министру культуры Евгению Нищуку. И еще одно: будь наша страна в 1930-е годы независимой, Голодомора не было бы. Призываю молодежь: берегите Украину, ее свободу!

Корреспонденты «ФАКТОВ» побеседовали еще с двумя людьми, которые в детстве пережили Голодомор, — 89-летней Тамарой Михайловной Бедренко и 95-летним Зиновием Ивановичем Масло.

— В нашем селе (я родом из Фастовского района Киевской области) во время Голодомора больше всего людей умерло в конце весны — начале лета 1933 года, — рассказал Зиновий Иванович. — Тем, кто еще как-то держался на ногах, сельсовет по очереди выделял колхозную лошадь и приказывал вывозить умерших на кладбище. Там для них копали большие братские могилы. В один из дней отец подсчитал, что за сутки в нашем селе умерли 14 человек!

Нашему сельскому погосту уже сто лет. В четверти могил похоронены люди, скончавшиеся от голода в 1932—1933 годах.

— Моему отцу сельсовет тоже давал такие поручения, — рассказала Тамара Михайловна. — Но получилось так, что компания молодых хлопцев ночью увела коня с нашего подворья и забила его. Вот только полакомиться мясом ребята не успели — их быстро поймали. Мы пошли в сельсовет попросить немного мяса. Нам дали потроха. Вы не представляете, каким для нас это стало праздником!

Читайте также
Загрузка...
Загрузка...
Новости партнеров

Загрузка...

Вечером сидит семейная пара, смотрит тихонько телевизор. Вдруг слышат удары в пол от соседа снизу, да такие, что весь дом трясется... Через 10 минут не выдержали, спустились вниз. Сосед открыл двери в каске: — А-а, соседи дорогие, заходите! Обмоем покупку. Я вот тут батут купил...

Версии