«Мы живем с надеждой в городе, где погибшие остаются статистикой и который не останавливается во время минуты молчания», — журналистка Кристина Коцира
На своей странице в Facebook журналистка Кристина Коцира щемяще написала о буднях войны, которая превращает гибель людей в сухую статистику, о Киеве, где каждый взрыв измеряется расстоянием до твоего дома, и о том, что жизнь продолжается — с кофе, школой, концертами — но всегда рядом с тенью смерти и постоянной тревогой.
«Мы живем в городе, где расстояние, на которое приблизилась смерть, меряем с помощью гугл-мэпс.
Прилетело туда. Вбиваешь адрес (вбиваешь, как же символично…) — 4 километра от тебя.
В этот раз погибли 4 водителя логистического центра «Новус». Они не были артистами, выдающимися деятелями, кандидатами каких-либо наук или родственниками кого-то известного. Или же чемпионами по дзюдо, например. Поэтому в новостных лентах о них пишут: «погибло 4 человека», а не погиб В.А. — чемпион мира такого-то года по дзюдо, или же брат народного артиста или депутата.
Чтобы в новостях прозвучало имя, нужно чтобы в твоей биографии было хоть что-то необычное. Хоть какая-то пересадка сердца год назад. Это уже был бы шанс на то, что о погибшем расскажут, как о человеке, имеющем имя и фамилию.
А когда ты просто человек, без «особых примет», социального капитала, то остаешься статистикой жертв российской агрессии.
Это так несправедливо, думаю я себе посреди ночи.
Проснулась от взрыва, полезла в телефон — ни одно приложение не показывает тревогу. Воздушные силы о шахедах-ракетах предупреждают, но не в Киеве. Что это — приснилось, внутренняя тревога или, может, знаменитые сборщики мусора, которые ездят под утро, независимо от того, летят над городом «шахеды» или нет?
Мы живем в городе, где смерть подступает очень близко. Ближе всего, по утверждению гугл-мэпс, было в полутора километрах. Тогда знатно трясло квартиру, да и меня в коридоре среди детей.
В тот октябрь 2024-го погибла 14-летняя Маша. Чуть старше моей дочери. «Шахед» влетел в ее квартиру.
Люди продолжают жить в той высотной новостройке, со двора давно исчезли свечи, мишки, цветы, только черные следы на фасаде белого дома на верхних этажах свидетельствуют, что здесь пронеслась смерть — кого-то забрала, чью-то жизнь оставила, но сломала навсегда.
Прямо возле того дома есть старое кладбище. Это так странно. Небольшое кладбище в спальном районе. След смерти среди жизни. Там уже никого не хоронят. Люди, которые покоятся, отошли в лучший мир давно. Как-то там я набрела на могилу, где под одной фамилией — 6 имен, а под всем — «жертвы войны», 1942.
С этой могилы хорошо видно дом Маши и обугленное окно квартиры, в которой жила жертва войны нынешней.
5 утра. Не спится. Думаю о тех 4 водителях «Новуса». Рядом сопит мой сын, он боится войны и взрывов, и я думаю, что те 4 безымянных для меня водителя тоже могли так сопеть под боком у своих мам во времена, когда не было войны, тогда, когда немного старшие их на праздники желали мира, а они, подростками, наверное, кривились от этих банальных пожеланий.
Я думаю, что пора покупать детям подарки на Николая, и что мамы тоже покупали подарки своим 4 сыновьям. Может, от деда мороза?
Заставляли есть суп, делать дз, надевать шапку. Что те водители влюблялись, женились, покупали подарки уже своим сыновьям. И теперь их сыновья не смогут ночью сопеть под боком у папы. Что для мира, истории войны, они — статистика, а для родных — потерянный мир, вырванное сердце.
Дом, обвалившийся до фундамента, а, может, и обвалившийся фундамент.
Мы живем в городе, где смерть измеряется не только в гугл-мэпс и в новостных лентах на утро после обстрелов.
В городе, где твой сын гуляет вечером с друзьями. Еще вчера папы троих были живы — военные. Сегодня папа Г. — погибший военный. Всего несколько недель назад с папой Г. они играли в футбол.
Мы живем в городе, где в квартире матрас в коридоре с подушками и одеялами в секунду превращается в спальные места. Смогу ли я когда-нибудь их оттуда убрать, или буду как люди, выжившие после Голодомора, «сушить сухари»? Всю жизнь.
Мы живем в городе, где с виду все хорошо. Где часы без света не остановили город. Баристы делают кофе, пиццайоло пекут пиццу, сушисты крутят суши. В «Сільпо» продают фрукты, названия которых я даже не знаю, и сто видов сыра.
Мы живем в городе, который не замирает ни тогда, когда ракета убивает водителей логистического центра, ни тогда, когда «шахед» влетает в чью-то квартиру в километре от тебя.
После ночей в коридоре или укрытии мы собираем себя на работу, а детей — в школу. И только на мгновение задумываемся — Боже, когда это ненормальное стало нормой? Или уже и не задумываемся. Потому что еще в 7 утра была ракетная угроза, а уже в 8.30 твой ребенок — за партой.
Мы живем в городе, где стараемся урвать кусок положительных эмоций. Покупаем билеты на Ирину Билык и Сергея Чиркова. Чтобы на время побыть в состоянии — жизнь прекрасна, и она есть. Мы еще даже можем смеяться и петь — глянь!
Мы живем с постоянной тревогой, но и постоянной надеждой. В городе, который каждое утро, несмотря ни на что, не останавливается.
Даже во время общенациональной минуты молчания".
Материалы, опубликованные в рубрике «Блоги», отображают мнение автора и могут не совпадать с позицией редакции.
907Читайте нас в Facebook
