«В плену нас заставляли читать учебник по истории рф, от которого волосы вставали дыбом»: мариуполец Петр Супрун провел в плену больше четырех лет

«На „Азовстали“ некоторые ребята покончили с собой»

Официально к батальону «Азов» Петр Супрун присоединился уже во время полномасштабной войны. До этого он несколько лет помогал «Азову» как волонтер. В Мариуполе Петра многие знали как звукооператора городской филармонии, без работы которого также не обходилось ни одно городское мероприятие — будь то концерт, фестиваль или выступления известных политиков. Во время одного из таких мероприятий он и познакомился с бойцами батальона «Азов».

— Еще в 2018 году я предложил им свою помощь, — рассказывает «ФАКТАМ» Петр. — И когда началось полномасштабное вторжение, был рядом. Жену Аню с дочкой Полиной, которой на тот момент было шесть лет, вывез к Аниному отцу в село недалеко от Мариуполя (позже оказалось, что это тоже было не лучшим местом для эвакуации), а сам вернулся к ребятам. В Мариуполе я под обстрелами развозил людям воду, еду и лекарства, помогал «Азову», когда им что-то было нужно. В результате мне предложили официально присоединиться к батальону. Я это сделал — и на «Азовстали», когда россияне взяли нас в кольцо, я уже был в статусе бойца батальона «Азов». Нас тогда таким образом присоединилось к «Азову» двое — я и Александр Куранов, который все еще в плену.

— Страшные 82 дня на «Азовстали» в условиях полного окружения, без достаточного количества еды и воды, под бомбардировками — что помогло вам пережить этот период? Оставалась ли надежда?

— Оставалась, но, к сожалению, не у всех. Некоторые ребята покончили с собой. Был один парень, который выстрелил себе в лицо. Пуля выбила ему лобовую часть, но он не сразу погиб и перед смертью говорил, что хочет жить… Не у всех было короткоствольное оружие — у некоторые искали что-то, с помощью чего можно было бы быстро совершить суицид. Но это не моя история. Я чувствовал, что со мной Бог, чувствовал молитвы жены, дочки, мамы — это то, что помогало мне держаться.

— Когда в мае 2022-го «азовцев» взяли в плен, была надежда, что через три-четыре месяца их обменяют, — рассказывает «ФАКТАМ» жена Петра Анна Супрун. — То же самое мне говорил муж в наших переписках — мол, не переживай, через пару месяцев буду дома. В тот момент с Петром еще была связь.

— Вы действительно в это верили или просто успокаивали жену? - спрашиваю Петра.

— Частично верил, частично это действительно было для Ани. Хотелось верить в лучшее — уж точно не в то, что вместо четырех месяцев это будут четыре года плена. За эти годы я был в трех местах: в Еленовке, в Таганроге, а затем в Кизеле Пермского края рф. Первые месяцы была связь — сначала мог даже позвонить, затем — писать жене сообщения с телефона товарища. Чтобы Аня знала, что это точно я, я упоминал детали из нашей жизни, которые не мог знать никто посторонний. Например, что дочку Полину мы крестили как Пелагею. Или писал «Моя Кхалиси». В «Игре престолов» кхал Дрого так называл свою возлюбленную, и я так раньше называл Аню. Говорил ей: «Моя Кхалиси, люблю тебя от земли до луны и обратно».

— Наши кодовые фразы помогали убедиться в том, что пишет мне действительно муж, — говорит Анна. — Позвонить мне Петру удалось всего один раз — в июне 2022-го, на следующий день после годовщины нашей свадьбы. Мы договорились в одно и то же время каждый день смотреть на небо и искать Большую Медведицу. Потому что, когда мы одновременно на нее смотрим, мы будто связаны друг с другом, как бы далеко ни находились. Я даже купила себе кольцо с двумя медведицами, которое постоянно гладила и практически стерла… А потом случился теракт в Еленовке, и после этого сообщения от Петра больше не приходили.

Читайте также: «Выжившие выползли на дорогу. И на этой дороге лежали»: исповедь медика, пережившего теракт в Еленовке

Первые сутки после трагедии в Еленовке Анна называет самыми страшными в своей жизни. Тогда стало известно, что в результате пожара в колонии погибли десятки украинских пленных, а от самого Петра не было никаких известий.

«Я запретил себе думать о семье»

— В тот вечер я уже лег спать, — рассказывает события страшной ночи Петр. — Мы уже привыкли к бесконечным прилетам и выстрелам, но тут разбудил запах гари, горящей плоти — запомню его на всю жизнь. Мы с ребятами вышли из барака на улицу и увидели, что все остальные бараки горят. Наш уцелел только потому, что был далеко. Клубы дыма, стоны, крики… Люди горели заживо. Помню крик парня — он был где-то в огне и кричал не своим голосом, наверное, больше часа: никто не мог к нему добраться. Оккупанты особо и не спешили на помощь. Они потом только забрали несколько человек, которым еще можно было помочь: тех, кто был тяжелее, распределили по больницам, тех, кто полегче, — в штрафные изоляторы.

— Только через сутки до меня дошла информация, что Петр выжил, — говорит Анна. — Но с тех не было ни одного звонка и ни одного сообщения. Осложняло ситуацию еще и то, что Петр по сути не военный — он волонтер, который на бумагах присоединился к «Азову», уже будучи на «Азовстали». И у меня, в отличие от жен пленных военнослужащих, не было даже возможности связаться с его командованием. Не было ни командира, ни воинской части, где бы о нем что-то знали, потому что на самом деле он гражданский. Приходилось по крупицам собирать информацию из разных источников. Надежду на то, что Петр жив, давали рассказы очевидцев — людей, которых на протяжении этих лет обменяли и которые рассказывали, что пересекались с моим мужем в каком-то из тех мест, где его содержали.

— Около двух лет я был полностью изолирован от какой-либо информации, — рассказывает Петр. - Россияне говорили, что нас все бросили, мы никому не нужны, а Украины уже нет, территория разделена между россией и Польшей. Так они пытались нас сломать. Более или менее правдивая информация начала доходить, только когда к нам перевели пленных из других СИЗО: у некоторых из них была связь с родственниками, и мы хоть что-то узнали.

— Пытки были не только психологические, но и физические?

— Не могу тут рассказывать детали, но, да, россияне это называли «физическим замечанием». «Физическое замечание» можно было получить за что угодно — например, если отказался читать вслух то, что тебе говорят, или неправильно спел гимн россии. В Кизиле это было одной из пыток — петь гимн рф шесть раз в день. В те моменты я думал об одном: надеюсь, что пленные россияне не исполняют гимн Украины — не хочу, чтобы эти выродки очерняли наш гимн. Читать заставляли русскую литературу, или вот, например, их учебник истории для десятого класса. Красивая на вид, яркая книжка, от содержания которой волосы становились дыбом. Если вкратце, то там о том, что украинцы — это нацисты, а россия — единственная в мире страна, которая всех спасает. Еще нас заставляли читать пропагандистские брошюры. В последнем месте содержания дежурный требовал, чтобы мы читали вслух. То, что зрение не позволяло мне нормально читать в принципе, никого не интересовало.

Никого не интересует и то, что ты, например, заболел. Пока не будешь при смерти, помощи не жди. Я так чуть не умер от гнойного фурункулеза. Пока свищ на ноге разрастался, и температура была около 38, мои жалобы игнорировались. И только когда гнойный процесс зашел слишком далеко, нога прогнила почти до кости и я с температурой 40 уже был, как овощ, они спохватились и начали мне колоть все, что у них было. При этом еще и издевались. «Сейчас ногу тебе будем отрезать», — говорили со смехом.

— С вами в камере были другие пленные?

— К счастью, да, — в одиночной я бы вряд ли все это выдержал. Я был в камерах на двоих, на троих, потом на восьмерых, но нас там было двенадцать. Это было сложно, но зато мы все время разговаривали. Темы находили разные. Например, парень, который всю жизнь в селе занимался молочкой, посвятил нас во все нюансы того, как пастеризовать молоко, как варить сыры и даже как резать свинью. Еще мы с ребятами детально обсуждали машины, двигатели в разных моделях.

На каком-то этапе я запретил себе думать о семье, потому что это было слишком больно. Мне было проще думать о каких-то двигателях или о базовых потребностях — поесть, поспать, не замерзнуть, не быть избитым. Некоторые ребята переживали, что, пока они в плену, их могут не дождаться жены. У меня даже мыслей таких не было, потому что я точно знал: Аня будет меня ждать. Десять лет, двадцать, тридцать — сколько угодно. Бывали моменты, когда я почти об этом сожалел. Думал, что, если я тут и правда на десятилетия, лучше бы Аня была не одна. Но это невозможно. Мы с ней вместе еще со школы, и этот тот случай, когда ты уверен в человеке на все сто процентов.

Читайте также: «Я ездила искать мужа по колониям и тюрьмам оккупированной части Донбасса»: жена пленного «азовца», который был тяжело ранен в Еленовке

«Святой Николай, если ты не можешь вернуть папу, подари мне, пожалуйста, телефон, по которому я могла бы с ним общаться».

— Я ничего не знал о жене и дочери несколько лет, — говорит Петр Супрун. — И только в апреле вдруг получил от Ани письмо через Красный Крест. Жена написала, что рост дочки — уже 134 сантиметра, и мы с ребятами в камере высчитали, что она мне уже по плечо. В 2022 году она была совсем ребенком… Ребята в камере плакали вместе со мной. Отвечать на письмо мне было запрещено.

— Вы позволяли себе думать о возможном обмене?

— Первое время — да. Ждал определенных дат — Пасху, Новый год. Пытался что-то высчитывать, успокаивал себя: мол, сейчас не обменяли, но, возможно, в следующий раз… Потом перестал это делать — устал разочаровываться. И когда уже действительно происходил обмен, я не верил. Слышал истории, когда пленные уже стояли возле самолета, а русские их разворачивали и со смехом сообщали, что обмена не будет, мол, едешь в другое СИЗО. Поэтому, даже когда мы уже сидели в автобусах и видели, как из украинских автобусов выводили пленных россиян, я все еще боялся допустить мысль, что это на самом деле происходит.

— Несмотря на годы в неведении, я ни на секунду не переставала верить, что Петр вернется, и готовилась к моменту, когда его обменяют, — говорит Анна. — На каждый праздник покупала мужу подарки — сейчас он наконец-то смог их получить. Покупала одежду, ведь все наши вещи остались в Мариуполе. Читала много литературы о том, как вести себя с человеком, который вернулся из плена, работала с психологом — его, кстати, женам военнопленных предоставляет государство, и я всем рекомендую воспользоваться этой услугой. И не было, наверное, дня, когда бы не боролась за освобождение мужа — бесконечными переписками с разными инстанциями, акциями, поисками людей, которые могут помочь.

Эвакуировавшись из Мариуполя весной 2022-го, мы с дочкой оказались в Швейцарии. Это нейтральная страна, где войну называют конфликтом, а на митинги нельзя выходить с символикой «Азова». Но через общественные организации я нашла здесь украинок, чьи мужья тоже были в плену, и мы обращались, куда только могли. Искали третью страну, которая могла бы выступить посредником (сначала обсуждалась Турция, затем — Швейцария), ходили в офис Красного Креста как на работу. Там тебе мило улыбаются, но редко когда могут помочь. Но я так атаковала их своими обращениями, что в 2025 году Петр все же получил мое письмо.

Несмотря на полное непонимание многими швейцарцами происходящего (тут тебя запросто могут спросить, почему, чтобы добраться до Украины, нельзя просто сесть на самолет, и не могли поверить, что у меня не было контакта с пленным мужем, ведь, согласно Женевской конвенции, должен быть), я была рада возможности давать интервью местным изданиям и поднимать вопрос украинских пленных. Безусловно, были за эти годы очень тяжелые моменты, когда стучишься во все двери, надеешься, но ничего не происходит.

Информации о том, есть ли человек в списках на обмен, никто не предоставляет. Более того, от некоторых украинских инстанций я получала странные ответы о том, что Петр считается пропавшим на войне, хотя было множество свидетельств от разных людей, что они видели его в российских колониях. И эта ситуация, к сожалению, не исключение — много жен и матерей ждут своих близких из плена вот уже пятый год. Знаю тех, кто не дождался: люди умерли в плену. Украинских пленных содержат в ужасных условиях. Вот Петр рассказывал о сокамернике, который, будучи два метра ростом, весил 45 килограммов… Истории, когда человек умер после двух-трех лет плена, к сожалению, не редкость. Я и сейчас постоянно переписываюсь с женами пленных, пытаюсь помочь. Мой телефон, как и раньше, — это десятки чатов на эту тему.

А еще, просыпаясь ночью, я и сейчас проверяю, когда муж последний раз был в сети. Кажется, эта привычка со мной уже навсегда. Дочка все эти годы набирала папин номер… Все загаданные на дни рождения и Рождество желания были об одном — чтобы вернулся папа. В прошлом году Полина в письме Святому Николаю написала: «Святой Николай, если ты не можешь вернуть папу, подари мне, пожалуйста, телефон, по которому я могла бы с ним общаться». В день, когда ее желание исполнилось и она услышала голос папы, она отказывалась идти спать: боялась, что заснет, а все это окажется просто сном. Скажу честно, такой же страх был и у меня…

Сейчас Петр Супрун находится на реабилитации, после чего Анна с дочкой приедут в Украину и они наконец-то встретятся.

Ранее «ФАКТЫ» рассказывали историю «азовца», чудом выжившего в Еленовке.

65

Читайте нас в Facebook