Осмотрев больного Чехова в берлинском отеле, известный немецкий профессор только развел руками и сказал: «Ja…», молча повернулся и вышел

«Я совершенно здоров и кашляю только оттого, что привык кашлять»

Разумеется, о том, что знаменитый писатель, драматург и врач непатриотично уехал умирать в кайзеровскую Германию, легко кружил женщинам голову, познав первую любовь в 13 лет, и был женат на немке, которой разрешал романы с коллегами по сцене, советские учебники умалчивали. Как и о его связи с Украиной и любви к ней.

Ни тебе факта его рождения в «живописном украинском городе Таганроге» и свободном владении «мовою», которую слышал от родителей и бабушки, крепостной крестьянки украинки Ефросиньи Шимко. Ни факта популяризации им украинской литературы в нарушение императорского Эмсского указа: писатель рассылал друзьям зарубежные выпуски украинской литературы. Ни того, что себя он всегда называл украинцем, подчеркивая свою любовь к криницам-журавлям и побеленным хатам, ни строчки, что многие деятели украинской культуры, к примеру, Мария Заньковецкая и Игнатий Житенецкий считали его «своим» и так далее.

Да и его знаменитый «Вишневый сад», раздражавший своим названием многих русофилов, отсылал к чисто украинским символам, к «садку вишневому коло хати», а не к «полю, русскому полю», «белой березоньке» или квашеной капусте.

Читайте также: «Настоящая история Украины может развалить россию»: документалист Аким Галимов о реальной истории Крыма

РЕКЛАМА

И, наконец, из письма другу: «Итак, я еду в Украйну, а вы, крокодил, остаетесь в тундре». Ну не прелесть ли? Было абсолютно очевидно, что для Антона Павловича существовало понятие «малой родины», к которой он питал теплые чувства, совершенно непонятные для русского имперца, привыкшего гордиться только размерами своей страны. Ментально писатель, которого россия давно и надежно себе присвоила, был скорее украинцем, чем русским…

Чехов крайне легкомысленно относился к своей болезни. «Лечение и заботы о своем физическом существовании внушают мне что-то близкое к отвращению». Впервые обнаружив у себя признаки чахотки еще в 1884 году, на последнем курсе медицинского факультета, он долгое время это скрывал. Когда и от кого юноша мог заразиться: от пациентов московской больницы, где подрабатывал санитаром и ассистентом врача во время учебы в университете, от старшего брата Николая, умершего от туберкулеза в 1889 году, или недуг у него был врожденным, о чем свидетельствовали частые бронхиты еще с детства, проведенного в Таганроге?

А доконала его поездка на Сахалин в 1890 году, где, изучая жизнь каторжан, он сутками колесил на конной повозке и в дождь и снег. От повести «Остров Сахалин», обличавшей дореволюционную россию, содрогнулся весь мир. А к чахотке добавились перебои сердцебиения и обмороки…

«Чертовский кашель создал мне репутацию человека нездорового, при встрече с которым непременно спрашивают: „Что это вы как будто похудели?“ — досадовал писатель. — Между тем, в общем я совершенно здоров и кашляю только оттого, что привык кашлять».

В конце XIX — начале XX веков больных чахоткой лечили преимущественно теплым морским климатом. Антон Павлович явно запоздало переселился в Ялту. Доктор Таубе, немец по национальности, в 1904 году посоветовал ему поехать на лечение в Баденвайлер.

Но что Чехову могла предложить передовая немецкая медицина? В те времена, кроме как в Германии, нигде так серьезно изучением «белой чумы» не занимались. Однако репутацию медиков подпортил громкий скандал, разрушивший надежды тысяч туберкулезных больных на быстрое исцеление.

Читайте также: «На войне живешь каждой минутой, потому что следующей может не быть»: писатель и военный Сергей Дзюба о вызовах большой войны

Кох испытывал свое новое лекарство на юной любовнице

В 1882 году известный немецкий врач и микробиолог Роберт Кох в берлинском Институте инфекционных болезней открыл возбудителя туберкулеза, названного позднее палочкой Коха, таким образом доказав, что туберкулез — инфекционное заболевание, и туберкулез лёгких, туберкулез кожи, костей, кишечника, мочеполовой системы и туберкулезный менингит совсем не отдельные болезни, как раньше считалось. Они имеют единого настоящего возбудителя, которого лишь осталось победить.

В Германии XIX века от туберкулеза умирал каждый седьмой. Хинин, которым лечили малярию, и пытались лечить чахотку, помогал в последнем случае мало. Люди замерли в ожидании чуда. Кто, как не Кох, мог изобрести лекарство от «белой чумы»? И тут король микробиологии совершил грубую врачебную ошибку.

Решив, что туберкулез можно лечить тем же методом, что и оспу — прививками экстракта из ослабленных бактерий, когда после небольшого недомогания вырабатывался иммунитет, ученый создал препарат туберкулин — на основе экстракта из мертвых и полуживых туберкулезных палочек. Презентовав его на 10 международном медицинском конгрессе в Берлине 4 августа 1880 года, Кох начал активно прописывать его своим пациентам.

Состав чудо-лекарства исследователь скрывал. Говорил, что проверял препарат на морских свинках. Правда, свинок, кроме Коха, никто не видел. Утверждал, что испытал туберкулин на семнадцатилетней Хедвиге Фрайберг (любовнице, позже ставшей второй женой — Авт.) Кох убеждал девушку, что та «вероятно, не умрет».

Больные потянулись в Германию за своей дозой панацеи. И тут стало происходить что-то странное. Приняв туберкулин, некоторые, еще недавно относительно стабильные пациенты, через какое-то время скоропостижно умирали.

Исследуя тела покойников Коха, знаменитый врач-патологоанатом Рудольф Вирхов, тоже немец, обнаружил, что туберкулин не только не убивал туберкулезные палочки, а даже наоборот, активировал латентные бактерии. Никакого иммунитета к туберкулезу у людей не вырабатывалось! И в ноябре того же года Вирхов выступил с разоблачением, после чего пациенты, которые чуть ли не молились на Коха, тут же его возненавидели.

Спасаясь от скандала, потрясенный Кох взял 4 декабря 1890 года отпуск у прусского министра культуры, к ведению которого тогда относилась и медицина, и уехал в Египет. Его тут же уличили в обмане общественности и бегстве от ответственности. Ученый был вынужден покинуть кафедру в Институте инфекционных болезней. Но ему сразу же предложили хорошую должность в США…

Тем не менее, туберкулин, который нарекли «лжелекарством», все же сослужил службу науке. Туберкулиновую пробу стали использовать в диагностике туберкулеза, выявляя с помощью накожной и внутрикожной пробы скрытую инфекцию (реакция Манту, проба Пирке). Но факт оставался фактом: лекарства от туберкулеза на момент, когда Чехова решили подлечить за кордоном, в Германии не существовало. До появления первого антибиотика от туберкулеза — стрептомицина, оставалась целая вечность — 39 лет.

Пациентам доктора Френкеля предписывалось строго соблюдать гигиену и ходить с «Синим Генрихом»

В 1890 году в лабораторию Коха в Берлине (сам Кох к тому времени уже покинул Германию), пришел молодой доктор Альберт Френкель, окончивший медицинский факультет Мюнхенского университета в 1888 году. Переболев туберкулезом, он жаждал найти ключ к окончательному исцелению. Познакомившись с коллегой Роберта Коха и поработав вместе с ним в лаборатории, доктор пришел к выводу, что таки да, Кох заблуждался. Никаких особых секретов у туберкулина нет. Это просто раствор экстракта туберкулезных палочек в глицерине.

Но чем-то же нужно было убивать бактерии? И в 1891 году Альберт отправился в городок Баденвайлер, находившийся на высоте 425 м над уровнем моря в южной Германии.

Первыми его облюбовали древние римляне в начале новой эры, назвав Aqua Villae (водная деревня) — из-за термальных источников, струящихся с окружающих гор.

Они не только соорудили на этом месте термы, после купания в которых раны быстро заживали, но и, найдя тут серебряную руду, построили штольни и плавильни, где рабы добывали и переплавляли руду на серебро для пополнения казны Римской империи.

После распада Римской империи, пришедшие на их место алеманны дали городку название Баденвайлер (Банный хутор). А в 1314 году, когда чума выкосила две трети населения соседнего 20-тысячного Фрайбурга, она каким-то чудесным образом обошла «Банный хутор» стороной. Позднее здесь полюбили отдыхать коронованные особы, такие как маркграфы и Великие Герцоги Баденские, и вся европейская знать.

Доктор Френкель нашел замечательное место! Горячие подземные источники, пробиваясь наверх через толщу серебряных руд, настолько насыщались ионами серебра, что становились мощнейшими антисептиками, убивавшими все микробы. Достаточно было просто некоторое время посидеть у термального источника и подышать его парами, как простуда исчезала. То же самое происходило и с туберкулезными палочками: под действием ионов серебра они ослабевали и впадали в латентное состояние.

Эврика!

Поселившись в Баденвайлере, как сельский врач, Френкель со временем прикупил несколько вилл и домов. Больных туберкулезом лечил прогулками и ингаляциями у термальных источников, построив позже специальный ингаляторий.

В виллах с уютным домашним интерьером соблюдались строгие правила гигиены. Пациентам категорически запрещалось плевать и харкать в общественных местах. Все свои мокроты они должны были собирать в стеклянный сосуд, который потом тщательно промывался и дезинфицировался. На медицинском жаргоне он назывался «Синий Генрих».

Жильцам надлежало снимать обувь у входа в помещение при возвращении с прогулки, регулярно обмываться и выполнять другие правила, указанные на плакате.

Среди подопечных доктора Френкеля было много знаменитостей, в том числе и Герман Гессе, который писал: «Вчера вечером я провел несколько часов с доктором, наслаждаясь дружеской, живой беседой за ужином и бокалом хорошего вина, как его гость. В любом случае, это изысканное, гуманное лечение!»

Именно в это Богом избранное место, превращенное силами доктора Френкеля в международный курорт для легочных больных, где пациенты обретали надежды на чудесное спасение, и направлялся писатель.

Кроме кашля, Чехова мучили боли во всем теле. «Таубе дает бромистый хинин и аспирин, и Антону лучше. Доктор думает, не малярийное ли это явление. Начала делать ему впрыскивание мышьяка. Разрешили еще шпинат, головки спаржи, вафли, крем», — писала жена драматурга актриса Ольга Леонардовна Книппер-Чехова в письмах его сестре Марии. «На ночь я ему впрыскиваю морфий, и он выспался наконец». «Боюсь все-таки, что Антон слаб для переезда, но он тянет [ехать] и не дождется дня отъезда»…

Стоило Чехову сойти вниз из номера, как все постояльцы демонстративно уходили

По пути супруги заехали в Берлин. Седьмого (20) июня 1904 года по просьбе Таубе Чехова в гостинице посетил ведущий берлинский специалист по внутренним болезням (туберкулез уже поразил и кишечник писателя), профессор Эвальд.

«Профессор, окончив короткий осмотр, развел руками и сказал: „Ja…“ — вспоминала Ольга Леонардовна. — Потом молча повернулся к двери и собрался уходить…»

Все было ясно без слов. Но надежда умирает последней.

Совершенно обессилевший, исхудавший, с одышкой, со слабой, будто на немного согнутых ногах походкой, Чехов прибыл в Баденвайлер, поселившись с женой в гостинице Römerbad (сейчас переименована в Panacea).

Страшно кашляя, он то и дело доставал плевательницу «Синий Генрих», которую носил в кармане пиджака. Стоило герру Чехову сойти вниз, как все постояльцы, демонстративно вставали и уходили в номера либо на улицу. А через два дня владелец гостиницы вежливо, но настойчиво попросил чету перебраться на виллу в нижней части курортного парка.

Чехов попал сюда в неудачное время. Крупные отели города «Ремербад», «Зоммер» и «Хаузбаден» договорились не принимать больных туберкулезом, полагая, что тем лучше жить отдельно, а город должен развиваться как курорт для обычных отдыхающих и сердечных больных, которые не представляли угрозы для окружающих.

Основатель курорта Альберт Френкель был в замешательстве. С одной стороны, сам в прошлом переболев туберкулезом, он не хотел, чтобы его пациенты, соблюдающие все правила предосторожности, оказались в изоляции. «Борьба с туберкулезом не должна превратиться в борьбу против страдающих туберкулезом», — подчеркивал он. С другой, чтобы не отпугивать здоровую публику, предложил убрать из уникального курортного парка, с громадными секвойями и пальмами, таблички, запрещающие туберкулезным больным сплевывать… Таким образом создавалась видимость, что «заразных больных» на курорте не существует.

Чехову помог его врач доктор Эрик Шверер, один из врачей команды доктора Френкеля. Он походатайствовал, чтобы его пациента поселили в отеле «Зоммер», который, как и отель «Ремербад», уже больше больных туберкулезом не принимал.

«Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и — смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест»

Как вспоминал студент-медик Лев Рабенек, который привез своего брата лечить в Баденвайлер к доктору Швереру, и так познакомился с Чеховыми, супруги сначала заняли комнату, выходившую на шумную улицу городка.

«Антон Павлович в ней нервничал и хотел обязательно из нее переехать. Но сезон был в полном разгаре, и приходилось ждать, пока освободится более удобная и покойная комната. Наконец освободилась большая, чудная комната с балконом и с видом на тенистый баденвейлерский парк».

Потом Ольга Леонардовна говорила Льву: «Помните, как Антон торопил меня перевести его в другую комнату, помните, как он нервничал, как будто человек перед смертью спешит найти свое последнее земное пристанище»…

Спустя несколько дней лечения, безнадежный больной… начал выздоравливать! Он загорел, немного прибавил в весе, выезжал на конных повозках в лес. Как он сам писал в своих записках: «Здоровье мое поправляется, входит в меня пудами, а не золотниками». Правда, после восхищения здешними местами, Антон Павлович стал критиковать музыку, жару, еду, наряды местных фрау: «Ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние…«

Уже не нравилось и лечение: «диета и воды эффекта не возымели». Но, тем не менее, Чехов стал возвращаться к обычной жизни. Сделал последние правки к своей уже вышедшей пьесе «Вишневый сад», планировал возвращение в Ялту пароходом через Триест, отсылал жену Ольгу во Фрайбург за легкими летними костюмами для морского круиза -- одним белым в синюю полоску, другим синим в белую. Отдал некоторые распоряжения по ремонту в ялтинском доме. И даже, увидев, что супруга поставила себе золотые коронки у немецкого дантиста, хотел и сам обратиться к нему.

Однако окончательно выздороветь Чехову было не суждено. В ночь с 14 на 15 июля 1904 года (по новому стилю) он вдруг проснулся и попросил жену послать за доктором. Та постучалась к студенту Льву Рабенеку. Он жил в этой же гостинице. Лев позвал доктора Шверера. Доктор сначала послал студента в аптеку за кислородом. А потом… за шампанским.

По свидетельству Ольги Книппер-Чеховой, «Антон Павлович сел и как-то значительно, громко сказал доктору по-немецки (он очень мало знал по-немецки): „Ich sterbe“. Потом повторил для студента или для меня по-русски: „Я умираю“. Потом взял бокал, повернул ко мне лицо, улыбнулся своей удивительной улыбкой, сказал: „Давно я не пил шампанского…“, спокойно выпил все до дна, тихо лег на левый бок и вскоре умолкнул навсегда».

Позже в книге «Жизнь Антона Чехова» британский литературовед Дональд Рейфилд опишет момент с бокалом как некий ритуал, когда согласно врачебному этикету, находясь у смертного одра коллеги, врач должен ему подать шампанское, намекая, что развязка близка. Эту трактовку в пух и прах разобьют критики, объясняя, что это всего лишь красивая выдумка, ритуала такого ни у славян, ни у немцев нет, а шампанское можно пить и просто так.

Из номера гостиницы Sommer в Баденвайлере тело писателя вынесли не на носилках, а в полулежачем положении, в обычной бельевой корзине, оказавшейся высокому (около 185 см) Антону Павловичу короткой…

«Смерть чудесная была, без агонии, без страданий. Весь день лежал в номере, удивительно красивый. Ночью перенесли в часовню. Вчера приезжал батюшка из Карлсруэ, чудесно служил, было много народу», — писала Ольга Леонардовна своей маме Анне Ивановне.

Согласно немецким правилам, покойника, умершего от туберкулеза, необходимо тут же кремировать. Но поклонники, родные и друзья настаивали на захоронении в москве. Наконец, удалось решить этот вопрос. И следующим утром состав, к которому прицепили вагон-холодильник для средиземноморских устриц и уложили туда гроб с покойным (других возможностей перевезти тело, которое не бальзамировали, по июльской жаре не было), отправился по маршруту Берлин — Вержболово (сейчас город в Литве Вербалис. — Авт.) — петербург-москва. Фрау Книппер сопровождала мужа в пассажирском вагоне.

В москву вагон с телом Чехова прибыл 9 июля (22 июля по новому стилю) 1904 года. Венки от городов, провинциальных редакций, частных лиц и предприятий, расцвечивали несметную толпу, встречавшую писателя. Похоронная процессия последовала от вокзала до Новодевичьего кладбища…

«Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и — смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: «Которая жена? А сестра? Посмотрите — плачут!

— А вы знаете — ведь после него ни гроша не осталось, все идет Марксу. (В 1899 году писатель продал права на свои произведения, которые были и будут написаны в ближайшие двадцать лет издателю Адольфу Марксу за 75 тысяч рублей. - Авт.)

— Бедная Книппер!

— Ну, что же ее жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч" и т. д.

- Шаляпин — заплакал и стал ругаться: «И для этой сволочи он жил, и для нее работал, учил, упрекал», — так в письмах к жене Екатерине передавал свои впечатления от похорон Максим Горький. — Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, всюду находя ее, всюду освещая ее гнилые пятна мягким, укоризненным светом, подобным свету луны, Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне «для перевозки свежих устриц» и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной!"

Через 114 лет, в 2018 году, британские эксперты, изучив образцы крови Чехова на его рубашке и рукописях, сообщили, что классик мировой литературы умер не от туберкулеза, как считалось, и даже не от сердечного приступа, как уверяли некоторые исследователи, а от кровоизлияния в мозг.

То есть, если бы не внезапный инсульт, 44-летний писатель мог бы еще пожить? Да! Но недолго. Доктор Шверер полагал, что от 4 до 6 месяцев. В местной газете, после смерти писателя, он объяснял, почему медицина оказалась бессильна. Очень запущена болезнь. И «катастрофа была неминуема».

… Бюст писателя в Баденвайлере стоит на склоне горы у руин замка Баден, куда идти по крутым горным тропам минут тридцать. У Антона Павловича поднят воротник — он зяб, хоть то лето и было жарким, и он без пенсне, своего неизменного аксессуара. Лицо горестное и без очков немного беззащитное. Они ему уже не нужны.

Из письма Антона Павловича Чехова сестре Марии:

«Как бы ни вели себя собаки и самовары, все равно после лета должна быть зима, после молодости старость, за счастьем несчастье и наоборот; человек не может быть всю жизнь здоров и весел, его всегда ожидают потери, он не может уберечься от смерти… и надо быть ко всему готовым и ко всему относиться как к неизбежно необходимому, как это ни грустно. Надо только, по мере сил, исполнять свой долг — и больше ничего».

Как бы ни вели себя собаки. И самовары.

Ранее «ФАКТЫ» публиковали интервью с киевоведом Дмитрием Шленским: «Обвинения Булгакова в украинофобии начались с фейка о том, что он в офицерской форме стрелял в Александра Довженко».

На фото в заголовке бюст Чехова в Баденвайлере. Фото автора

79421

Читайте нас в Facebook