«Живем в состоянии „нога на педали“. Чемоданы собраны. Все время в ожидании нового наступления», — волонтер Диана Макарова

«Общество умеет очень быстро убаюкиваться»

— Диана, мы с вами общались ровно два года назад. Тогда было другое настроение — все ждали контрнаступления, питали какие-то надежды. Как оказалось, вообще необоснованные, о чем предупреждали специалисты и опытные люди типа вас. Какие трансформации прошло наше общество за этот период, когда мы осознаем, что идет война на истощение? Вы недавно констатировали: «Сегодня на фронте плохо. Чуть хуже, чем было вчера. Завтра на фронте будет хуже, чем сегодня».

— Смотрите, я такой себе обществовед. Мы, волонтеры, общество знаем не очень хорошо, потому что у нас узкое туннельное зрение. Мы можем сказать, в каком настроении фронт. И то после того, как проедем желательно хотя бы по половине его, потому что весь сейчас попробуй еще за один рейс охватить. Хотя нам удавалось. После этого снимем среднюю температуру по этой нашей гигантской линии и скажем, чем дышит фронт.

А чем дышит общество, можем знать разве что из Facebook и тех наших нечастых прыжков в социум, когда мы забегаем в больницу, в супермаркет, может кто-то в театр. Мы не знаем общества. Оно плавает в своих настроениях от дикого страха, когда во время атак все сидят в метро и донатят как подорванные (имею в виду интенсивность донатов, вообще-то они не прекращаются никогда), до быстрого успокоения.

Общество умеет очень быстро убаюкиваться. Испуг — враги возле Киева. Их отогнали — испуг прошел. Затем Херсонщина, Харьковщина, Луганщина — «о, так мы можем, мы сильные». Дальше снова испуг.

Сейчас усиливаются обстрелы, и уже даже какая-то очень пожилая бабушка понимает, что эти шахеды — это не те шахеды, что были. И снова начинаются донаты. Поэтому общество плавает такой синусоидой от «когда все это закончится?» и полного успокоения «две-три недели максимум» до конструктивного, очень нужного и правильного испуга, который лично я уважаю.

Мне кажется, что мы сейчас живем в таком мире, когда каждый человек должен выращивать в себе эту здоровую боязнь. Страх сеет панику, и ты бежишь, куда глядят глаза. А боязнь дает подготовленность и толчок. То есть ты понимаешь, что в любой момент можешь погибнуть, даже если ты гражданский человек, что в любой момент могут погибнуть твои дети. Что я могу сделать для того, чтобы защитить их? Кто может, идет на фронт. Кто не может, не идет. Слушайте, в тылу тоже хватает работы.

Когда в 2022 году один за другим уходили на фронт наши крупные донаторы, мы как волонтеры это почувствовали. Они нужны там как воины и не меньше здесь как донаторы. Но они красавчики — умудряются помогать нам даже из своих боевых. Просто когда просишь, что что-то срочно горит, первые комментарии идут от них. Пожалуй, волонтерство в человеке неубиенно. Волонтер и на фронте волонтер. Они не в курсе, для кого я все это собираю. Я им не докладываю. Но они знают, что это пойдет на фронт. Может быть, на смежников. Возможно, на их подразделение. Возможно, куда-нибудь на Херсонское или Харьковское направление, а они сейчас на Покровском. Они просто донатят, потому что считают, что нужно делиться. Мало того, что он уже работает на Победу с оружием в руках, так еще продолжает работать деньгами.

Читайте также: «Мы ужаснемся от цифры погибших воинов в этой войне, но должны выстоять», — волонтер Диана Макарова

Есть в обществе определенный процент этих уникальных людей, которые, собственно, никогда не прекращают донатить. Ими не управляет успокоение и не управляют Арестовичи. Их донаты не изменяются от того, как двигается синусоида общества. Человек знает: раз в месяц я должен задонатить волонтерам тысячу-десять-сто тысяч гривен. Мы не выделяем суммы и одинаково низко кланяемся и бабушке, которая с пенсии ежемесячно присылает 200 гривен, и айтишнику, который достаточно крепко стоит на ногах и забрасывает нам по 10−15 тысяч тоже регулярно. Вот на этих людях и держится общество. Для них «Надо» — с прописной буквы.

Я не знаю, какой их процент. Нет, пожалуй, такой статистики. Но я уверена, что большая часть общества все же зависит от эмоций, которые вызывают у нее новости с фронта. На фронте поспокойнее? Ну, о'кей, мы немного успокоимся. На фронте пошли безумные бои? Активизируемся. Стали еще больше обстреливать Киев? Активизируемся сильнее.

Плюс еще есть притоки донатов на победном настроении после успешных операций.

— Условная «Паутина» дает толчок?

— Да. Но он разовый. Дай Бог нам столько успехов, чтобы мы жили от победы до победы. Однако чаще все-таки толчки дают количество погибших и, возможно, какие-то наши безумные провалы в военных операциях. Люди читают новости, все видят, что-то узнают из телефонных звонков родных, которые служат. Поэтому так общество и плывет по этой синусоиде. И ты ничего не поделаешь.

Его нельзя за это ругать. Ты такой же человек, как и они. Ты тоже то успокаиваешься, то снова включаешь двигатель и кричишь: «Люди, давайте деньги на фронт». Ты волонтер, в твоей профессии это зависит немного от другого — от заявок, от количества звонков и их эмоционального напряжения.

Мы являемся страной волонтеров уже двенадцатый год. Это суть Украины, которая удивляет мир. Мы держимся на людях, для которых «Надо» — с большой буквы. Я должен помогать фронту. Пусть даже сижу где-то во Львове, туда фронт не дойдет, а если дойдет, то все равно я знаю, что надо. Вот вы передали донат от женщины, проживающей в безопасном месте за границей. Но она знает, что это ее страна, возможно, ее знакомые сейчас погибают. Она иначе не может поступить.

— Это супер, что у нас есть волонтеры, есть люди, которые донатят на фронт. В моем окружении других просто нет. Мы этим гордимся и на том стоим, как говорится. Но где государство? Вы с 2014 года занимаетесь глобальными проблемами. Почему так складывается?

— Самая страшная наша тема — это ремонты автомобилей. Медицинских автомобилей аэроразведки, этих поджопников, причем не таких, когда «поедем в магазин», а когда «надо выскочить и забрать раненых». У нас иногда такие очереди…

Следующий страшный пункт — это генераторы и зарядные станции (это удовольствие еще дороже, чем генераторы, но они необходимы). Затем комплектующие для связи и полетных дел от Starlink до кабелей и антенн и далее по списку. Это наши первоочередные задачи. Мы занимаемся не варениками и носками, скажем так.

— У вас давно налажена мощная системная работа. А где системная работа государства?

— Теперь разберемся с государством. Мы его ругаем с 2014 года, и это правильно. Потому что наше государство это настолько медленный локомотив, что я не знаю, сколько лет войны нужно, чтобы его разогнать. Но, слава Богу, государство время от времени чем-то занимается.

Я помню, как впервые мы перевели дыхание, когда государство наладило поставку средств защиты (это в первую очередь шлемы и бронежилеты, полгода 2014-го все это таскали волонтеры), пусть они были тяжелыми и неудобными. Как мы перевели дыхание, когда в 2017 году с наших плеч сняли питание и примерно в то же время наладили обеспечение формой, хотя очень долго стоял вопрос берцев. Сейчас все это есть. Когда звонят по телефону: «Нам, пожалуйста, 60 пар носков, 60 пар трусов и форму по такой размерной линейке», мы можем с чистой совестью сказать: «Нет, ребята, мы знаем точно, что форма у вас есть, даже не в одном комплекте». И это все не мелочи, по сути. Это все тянет огромные деньги.

Точно так же потихоньку налаживали поставки вооружения. Однако в 2022 году пришлось прыгать на все трибуны мира и просить-молить новое вооружение, а также быстро строить те цеха, о которых у нас не принято громко говорить, чтобы пытаться что-то производить самим.

Сейчас этот государственный локомотив как-то набирает ход, но он все равно не успевает. И не успеет. Он не успел бы, даже если бы работал в нормальном должном ритме. Приблизительно в таком, как сейчас работает россия. Там вызывают бизнес: «Должны столько-то денег отдать на производство оружия». У нас такого нет, наш крупный бизнес еще попробуй поставить в позу. А малый бизнес у нас ставить умеют.

Государство что-то делает, но пока этого очень мало и достаточно не будет. Мы уже не догоним эту россию. Льюис Кэролл писал: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, нужно бежать хотя бы вдвое быстрее». Поэтому кричат волонтеры, кричат активисты, кричат военные: «Поднимайте бизнес. Без больших миллиардных вливаний мы ничего не сделаем».

Читайте также: «Мы отдаем жизнь за будущее наших детей. Однако таких, как мы, уже почти нет. Мы заканчиваемся, к сожалению», — подполковник ГУР Андрей Савенко

Как ничего не сделаем и без громад. Когда просят помощи подразделения ТРО, спрашиваю: «А что громада?» — «Ну, они чем-то помогают». Они не чем должны помогать, а полностью взять вас на обеспечение. Однако не могут, потому что громаде нужно отмыть деньги на строительстве фонтанов, срочно перестелить недавно положенную брусчатку, разбить клумбы. Мы все это отлично понимаем. И ничего ты с этими громадами не поделаешь. Ни-че-го! Пусть там часть чиновников будет страшными патриотами, пусть они бегают и требуют: «Давайте обеспечим хотя бы наше ТРО или стоящую в нашем городе бригаду», все равно найдутся те, кто захочет наклониться и подобрать деньги.

Мы сейчас живем в такой ситуации, когда очень легко это сделать. Деньги фактически лежат под ногами как на фронте, так и в гражданской жизни. И есть много людей, умеющих согнуть спинку, наклониться, подобрать их, потом отмыть на каком-нибудь ненужном красивом строительстве, взять взятку для того, чтобы поставить некоторых на бронирование от мобилизации. Мы ведь знаем, какие взятки идут в ТЦК.

И многие не гнушаются это делать. Фронт подбирается к моему городу? Да по фиг. Вон в Запорожье очередной зашквар. На днях увидела в Facebook, что там собираются что-то строить. Люди добрые, все сейчас в ожидании штурма этого города. Может, как-то будем укреплять фортификации? Давайте, может, сделаем так, чтобы у меня не раздавались звонки «мы на Запорожском направлении, мы на Покровском». Ты думаешь: Господи, это там, где за несколько месяцев до подхода ЛБЗ высаживали розы.

Вот вы говорите о государстве. Государство — это не только Офис президента, Кабинет министров, Верховная Рада, Главное управление разведки, Служба безопасности и т. д. Государство — это сельский и городской голова. Волонтер Екатерина Ножевникова смогла поднять движение «дроны вместо брусчатки». Я прекрасно знаю, как она работает, как работает «Корпорация монстров» — один из самых сильных наших фондов, из тех олдовых с 2014 года. И ей нужно тратить время и силы и организовывать общество на протест. А общество, эй? Ты ведь само как-то можешь? Однако оно не проснется, пока не проснется критическая масса людей.

— Но их становится все меньше.

— Хотите сказать, что пассионариев, способных двигать общество, становится все меньше? Мне кажется, что их количество постоянное.

«Где мы победили? Отогнали орду от Киева, так уж победили?»

К разговору присоединилась Мария.

Мария: — Вы представляете, какие пассионарии сейчас подрастают? Это ребята, выросшие во время войны. К примеру, есть объединение художников «Мальовий», где очень много молодежи, некоторые реально юные. Они регулярно собирают огромные донаты на своих небольших ярмарках, а также уже выпустили два благотворительных сборника, которые продают в книжных магазинах. «Украинский бестиарий» и «Украинская магическая академия» — это огромные арт-буки. Они действительно собирают очень серьезные суммы. Я общаюсь с этим пузырем, так сказать. Среди них очень много людей, которым не все равно, и которые что-то делают. Некоторые из них вообще буквально вчера из школы, там есть те, кто вырос на оккупированных территориях, а сейчас живут здесь.

— У нас всех надежды на молодежь.

Диана: — Поэтому я считаю, что количество способных двигать это общество и идти впереди, постоянное. На место убитых и сломанных приходят другие, необязательно даже молодые, хотя молодежь — да, конечно. Такое явление должно быть в обществе. Его не будет разве тогда, если вдруг россия нас захватит и этих пассионариев начнут выбивать прямым способом, то есть пытками в тюрьмах и колониях. То, что сейчас происходит на оккупированных территориях. Мы помним, как там работали над Победой люди, и как их становилось меньше и меньше, а сейчас почти не осталось. Где они? Сгнили в застенках.

Там есть люди, которые считают себя украинцами и еще ждут Украину. Но мы знаем, сколько их погибло. Вот в таких обществах количество пассионариев идет к нулю. А в нашем обществе она еще постоянное. Кого-то убили на Майдане, кого-то в первые годы войны, кого в этой фазе. Но приходят новые. Это если мы говорим об общественном активизме.

А если говорим о военных, то там ситуация гораздо хуже. Военные, погибшие в 2022—2023 годах, это, к сожалению, невосполнимые потери. Никто не заменит этот невероятный оперативный резерв (мне кажется, это уже нарицательное существительное, его тоже можно писать с заглавных букв), который в 2014—2016 годах учился воевать, а еще перед 24 февраля 2022-го стоял у военкоматов. Этот резерв погиб, получил ранения, у него закончились силы. Это компенсировать очень сложно.

Читайте также: «Мы не сможем победить с тем подходом к войне, который мы видим сейчас», — Герой Украины Василий Бурмеч

Сейчас, к сожалению, в бой бросают бусифицированные бригады (есть такой термин на фронте). Это очень плохо. Кто-то бусифицированный соберется с духом, начнет воевать и станет следующим оперативным резервом, но большинство либо бросает оружие и убегает, либо сдается в плен. Этим страдают Запорожское и Покровское направления.

Очень жалуются командиры, которые в свое время пришли на войну младшими лейтенантами или солдатами: «Они убегают. Они не отстреливаются. Они гранату не бросят». — «Но их учили». — «Да чему их там учили?» Качество наших учебок известно.

Это все к вашему вопросу, что делает государство. Она так и не бросилась затыкать те дыры, которые у нас есть. Мы бились с вопросом развития дронов фактически с 2015 года. Хотя первые БПЛА на фронте появлялись еще в 2014-м. Однако государство очень слабо обращало внимание на это. Как и на учебки и полигоны. Они пытались что-то делать, даже что-то там строили. Но самое главное на полигоне — это учебный процесс. Который никак не могут сделать качественным.

Поэтому бусифицированные выходят из учебки иногда с таким же количеством знаний, как и до. Есть уже хорошие полигоны и учебки, но это сделано силами нескольких личностей, а не по государственной программе.

Вопрос с дронами сейчас стоит очень остро. Мы же понимаем, что скоро они будут охотиться на людей в Киеве, как охотятся, допустим, в Херсоне. Я верю в то, что государство уже задумалось над вопросом «а что же с этим делать?», но не верю в то, что оно сможет выпускать такое же количество дронов, как россия. Нам же нужно не меньше, а чтобы победить — даже больше.

Государство есть. Если бы не работа государства как такового, то мы бы, возможно, загнулись в 2022 году, хотя тогда в первую очередь сыграли роль отчаяние наших военных и помощь тыла. Да, это все работает в совокупности. Но государства все равно мало.

Читайте также: «Чтобы Украина выстояла в этой войне, вашим властям нужно принять очень непопулярные решения», — военный аналитик Игаль Левин

— Очень беспокоит, что олдовые волонтеры, как вы себя называете, ломаются. Грустно читать посты тех, кто тянет эту ношу многие годы. Здоровье у всех существенно подорвано.

— Та же Ножевникова в больнице, она пишет об этом в Facebook, потому и говорю. Та самая Макарова не слезает с костылей. Когда мы звоним друг другу, то спрашиваем: «Ты когда был в больнице?» Мы валимся все. И это для многих норма. Кто-то ездит на фронт с онкологией, кто-то с тяжелыми автоиммунными заболеваниями, у кого-то диабет первого типа, он делает уколы инсулина в пути. Мы заканчиваемся. И не потому, что все уже прям старые. Нет, я знаю молодых людей, им 40−50 лет. Это не старость, а они уже валятся. Это тоже будут невосполнимые потери.

Потому что это поле боя, на которое многие опоздали навсегда. И вот почему. Ты пришел в 2022-м, в 2025-м. Это классно, ты молодец — решил поддержать тех, кто ломается. Но опыта, который мы получили с 2014-го, уже не получишь. Потому что мы росли вместе — волонтеры, наша армия, которая училась воевать, и война. Мы же помним первые дни вторжения в Крым и этих «вежливых людей», которым это не помешало стрелять в наших военных. Но в основном тогда были попадания в плен и издевательства. Вспомните историю Аленки Максименко, которая в марте 2014 года во время оккупации Крыма побывала в плену российских боевиков. Но в то время еще не было такой озверелости, с какой они пришли в 2022-м.

То есть я хочу сказать, что война тоже росла и наращивала аппетиты. Она говорила: «Так вот можно?» И поступала так. «И так можно? Что, и детей убивать можно? Кажется, первая известная детская смерть — это был 16-летний Степа Чубенко. Сейчас детей убивают массово. Война нарастила аппетиты. Вот пока ты не пройдешь рядом с ней все эти годы, можешь считать, что опоздал навсегда. А теперь беги, только чтобы оставаться на месте.

У меня недавно возникло несколько сложных фронтовых вопросов (со здоровьем одного бойца и ремонтом машин), которые я не могла решить сама. Обращалась ко многим. Мне не смогли помочь новые волонтеры. Помогли именно олды. Причем как? Вот так — через пять минут. Как-то у них это выходит. Действительно опыт.

Мария: — Через десять лет эти новые волонтеры тоже будут иметь опыт.

Диана: — Да не дай Бог нам еще десять лет. Хотя мы все понимаем, что этот дождь надолго и это очень больно. И вы чувствуете, и Маша чувствует мою постоянную боль из-за того, что многие люди не пришли на помощь в 2014 году. Большинство находилось в том состоянии общественной синусоиды, когда где-то там какая-то война. «Да это же на Донбассе. До нас она не дойдет». Повсюду были какие-то праздники. Да и сейчас тоже. Киев в плане праздников неубиенный город.

— Почему мы теперь почти не слышим сакральную фразу «верим в ВСУ», которую постоянно повторяли весной 2022 года?

Диана: — Не знаю. Меня этот лозунг всегда добивал. Я спрашивала: «А кто будет верить в НГУ? А в батальоны МВД?» Я хочу надеяться, что общество все же благодарно своим защитникам. Но мне очень сложно ответить на этот вопрос. Мария может, она из общества.

Мария: — Дело в том, что лишь небольшой процент общества подвержен экзальтации, то есть может бурно выражать свой восторг и благодарность. Эти люди живут в таком состоянии и постоянно делают это. А большинство к экзальтации не склонно.

Массовое проявление признательности в соцсетях или вживую возникает после каких-то серьезных эмоциональных потрясений. К примеру, очень четко идет волна благодарности ГСЧС после масштабных обстрелов или СБУ после успешных операций. То есть это на самом деле та же синусоида.

Сама благодарность может никуда не деваться. Точнее надо говорить со статистикой на руках. Но наиболее активные проявления мы наблюдаем волнами после того, как появляется какой-то сильный эмоциональный повод — либо связанный с победой, либо с очередным отчаянием.

Очень яркий и действительно намного более ценный, чем любые проявления в Facebook, пример благодарности — встречи пленных после каждого обмена. Вдоль дорог всегда стоит много людей, проживающих близко к местам, где это происходит. Они выходят и долго ждут, потому что не знают, когда поедет колонна. И такое мы видим каждый раз. Это очень хороший маркер.

Диана. — И это как раз не крик в Facebook «верю в ВСУ». Крикнуть в соцсетях легче. Почему эти люди выходят и стоят? Чтобы засветится на телевидении? Нет. Увидеть, как мимо них проедет цепь машин? Нет. А для того, чтобы тот, кто только что вылез из застенков, увидел их. То есть они стоят для него. Вот то, на чем держится общество и всеобщий патриотизм. Сделай что-нибудь для кого-то. Затрать свое время и силы.

Мария. — На самом деле этот социальный альтруизм нам присущ. Это, как бы странно ни звучало, является частью здорового эгоизма. Нам приятно быть кому-то нужными. Нам приятно что-то сделать для других. Кому-то меньше, кому-то больше, но снова мы говорим в среднем по больнице.

— Вас тоже раздражает фраза «мы уже победили»?

Диана. — Вы сказали, а меня даже застрясло. Где мы победили? Отогнали орду от Киева, так уж победили?

Мы живем на ковельской трассе, под Бородянкой, которая была в оккупации. Вернувшись после освобождения села, живем в состоянии «нога на педали». У нас это так называется. И чемоданы собраны. Да разве могут люди, которые победили, так жить? Я все время ожидаю нового наступления.

Не знаю, кто впихнул эту фразу «мы уже победили» в медиа и соцсети. Возможно, это делается, чтобы поддержать угасающий дух, но это плохая поддержка. Лишь одна фраза «ничего страшного, наступления не будет и мы будем под Харьковом есть шашлыки» наделала много зла. А лозунг «мы уже победили» делает еще больше гадости обществу.

Продолжение интервью с Дианой и Марией Макаровыми читайте в ближайшее время.

Читайте также: «Если ВСУ сосредоточится на нанесении ударов по москве, эта война закончится через две недели», — историк Юрий Фельштинский

1256

Читайте нас в Facebook