«Перед арестом я закопала золото и деньги, которыми после года заключения мы заплатили выкуп оккупантам», — бывшая гражданская пленная
— На первый взгляд там созданы какие-никакие условия: нам выдали чистую постель, кормили трижды в день, — рассказала «ФАКТАМ» Лидия Подозерская, которой пришлось пройти через тюрьму в Чонгаре. - Но первый месяц пребывания там мне хотелось или умереть, или сойти с ума. Это настоящий концлагерь — наказывали за каждый «чих». Нельзя было даже смеяться. Прислонишься к стенке — наказание. Запрещалось класть ноги на нары, днем — ложиться на них. Везде видеокамеры, вероятно, оснащенные микрофонами. Однажды мы начали с сокамерницами говорить, что надо помыть пол. И что вы думаете? Через несколько минут нам занесли ведро и тряпку. Надзирателей в нашем коридоре мы называли «хороший дядя», «злой дядя» и «демон». Все они граждане Украины, но стали оборотнями. Вели себя хуже, чем оккупанты.
«Мы пытались спасти от оккупантов компьютеры Пенсионного фонда»
— В российской неволе я боялась переездов, потому что на каждом новом месте условия содержания были хуже, чем в предыдущем, — продолжает Лидия Подозерская. — Когда нас (группу невольниц) привезли в тюрьму в Чонгаре, там проводились какие-то строительные работы. Нас завели в камеру, в которой только сделали косметический ремонт (побелили, покрасили). Каждой из нас по очереди приказали раздеться догола. Правда осматривала нас женщина-надзирательница. Все это перед видеокамерами. У нас забрали все вещи, кроме лосин, футболок и тапочек.
Психологически меня сильно ранили зверские расправы, которые совершали над заключенными-мужчинами так называемые «зеленые» — сотрудники российской военной полиции. Как только украинские войска им в очередной раз накостыляют, «зеленые» приезжали в тюрьму, выводили из камер мужчин и жестоко их избивали. За пять месяцев моего пребывания в тюрьме в Чонгаре нас, женщин, один раз выводили в коридор во время этих экзекуций. Мне тогда заехали по ногам, я упала, но это не слишком существенно по сравнению с тем, как лупили других (некоторые после избиения не могли самостоятельно передвигаться, их заносили в камеры). Мы слышали крики мужчин и молились за них.
— Когда и за что вас арестовали оккупанты?
— Нас схватили летом 2022 года в Херсоне, который тогда был оккупирован. Мы пытались спасти компьютерную технику главного управления Пенсионного фонда Украины в Херсонской области. Дело в том, что мой пасынок Сергей занимал в этой структуре должность заместителя начальника. Другое руководство уехало, поэтому Сергей остался старшим. Он продолжал помогать пенсионерам. Имея образование программиста, сумел скрыть от врага базу данных областного управления Пенсионного форда. Кроме того, спрятал от окупантов компьютеры, принадлежавшие этой государственной структуре. Мы помогали Сергею. За это и оказались за решеткой.
— «Мы» — это кто? Родственники Сергея?
— Да. Кроме меня и Сергея, оккупанты арестовали моего мужа, а также его брата и кума. То есть четырех мужчин и меня.
— У вас есть версии, как вас выследили?
— Не хочу никого оговорить, но такое чувство, что нас сдал кто-то из соседей. Расскажу немного поподробнее. Сергей с моего разрешения постепенно перевез компьютеры из офиса Пенсионного фонда в квартиру моего покойного отца. Поскольку понимал, что оккупанты могут заявиться на место его постоянного проживания. Они же заставляли его начать сотрудничать с ними, а Сергей был категорически против. Он перебрался в квартиру моего папы (я ему это позволила).
Вдруг Сергей исчез со связи. Мы искали его, но тщетно. В конце концов мой муж сказал, что, вероятно, Сергея задержали, есть смысл спрятать компьютеры. Когда мы загрузили и отправили на другую квартиру большую часть техники, на улицу вышла соседка и спросила: Лида, что это ты вывозила? — «Вещи. Хочу сдать квартиру в аренду», — ответила я.
Читайте также: «Директор школы проговорилась знакомой, что сдала оккупантам всю нашу семью»: жена гражданского заложника
Вскоре наши ребята вернулись. Мы вошли в подъезд, и нас взяли в «коробочку»: сверху и сзади выскочили автоматчики. Нас затолкали в квартиру моего отца. Развели по всему дому — кого в комнату, кого на кухню, кого на балкон. Оказалось, что сотрудники ФСБ завели в квартиру и Сергея и затолкнули его в туалет. Мужчин начали бить в область печени. В квартире до сих пор остались на штукатурке засохшие кровь и слюна Сергея. Меня не били. Наконец, забрали ключи от машин (у нас их было три), стали выводить на улицу. Меня бросили в какие-то «Жигули». В салоне я услышала, что кто-то стонет в багажнике. Спрашиваю: «Кто?» — «Сергей. Мне больно». Говорю: «Я тебе просуну таблетку». — «Не получится — у меня руки скованы наручниками за спиной». Нас отвезли в полицию — в Днепровский райотдел. Кстати, до этого мы не знали, что в оккупированном городе есть полиция, ведь патрулировали Херсон солдаты, по улицам ездили танки.
— Накануне ареста у вас было предчувствие, что окажетесь в неволе?
— Были знаки. За несколько дней до этих ужасных событий у меня оборвался с шеи крестик. А у моего деверя в дом залетел воробей, которого долго не удавалось выпроводить.
Знаете, до ареста мы считали, что наше положение более или менее безопасное, потому что выехали с основного места жительства. У нас в черте города на берегу Днепра есть небольшая дачка, там и спрятались. У меня тогда появилась мысль, что нужно закопать золото и деньги. Я мужу сказала об этом, но он ответил, что не нужно. Однако я все же закопала, и это очень сильно выручило, когда мы были в тюрьме. Невестка откопала ценности, перевезла на оккупированную часть Херсонщины и… Одним словом, нас отпустили за выкуп в 25 тысяч долларов. Часть денег была потрачена на оплату услуг адвоката, а часть пошла на то, чтобы откупиться.
— Сколько времени вы были в неволе?
— Более года.
— Вас удерживали вместе?
— Пока мы находились в Днепровском райотделе полиции, вместе. Ребят тогда поместили в камеры, а я два месяца жила на стуле.
— Спали сидя?
— Нет, расстилала матрас в коридоре и спала на нем. А с 6 утра до 22 часов вечера сидела на стуле возле камеры.
— Вас били?
— Меня почти не били, а ребят дубасили. Вышло так, что мы проходили по уголовному делу, а не политическому. Если бы шли по политике, то били бы посильнее.
«В Латвии у волонтеров был пароль для вай-фая „Слава Украине“. Меня это растрогало до слез»
— Нарушение какой криминальной статьи вам инкриминировали?
— Воровство в особо крупных размерах. Но я узнала об этом, когда уже находилась за решеткой много месяцев. В полицейском документе было написано, что путем подбора ключей мы проникли в помещение Пенсионного фонда, где находились компьютеры, и украли их. Кстати, я ни разу не была в Пенсионном фонде. Но написали, что написали — бумага все стерпит.
Как я уже сказала, сначала нас удерживали в Днепровском райотделе полиции. А когда осенью 2022 года российские войска убегали с правобережья Херсонщины, нас на пароме перевезли на левый берег Днепра, доставили в Олешки в изолятор временного содержания. Для описания тамошней камеры наиболее подходит слово каземат. Почти весь период пребывания в Олешках меня удерживали в одиночной камере. Там очень плохое освещение, стекло разбито, холодно, железные нары, воды нет, везде мусор, туалет — это что-то ужасное. Администрация не кормила — еду передавали волонтеры.
Кормили один раз в день. Объем пищи — где-то горсть. Затем приехали солдаты, стянули руки стяжками, загнали в автобус, запрещали приподнять голову, грозились расстрелять как «невостребованный материал». Привезли в Каланчак. Но снова посадили в автобус. Один из солдат предложил меня другому солдату, сказал: «У нас здесь леди. Хочешь?» Тот отказался. Я была грязная, с затравленными глазами. Не говоря уже о том, что я ему в матери гожусь.
Из Олешек моих ребят отправили в поселок Каланчак, а меня — в Чаплинку. Там провели обыск, забрали лекарства, тонометр и другие вещи. Сказали, что это собаки растянули. Бросили в камеру к мужику. Он оказался порядочным человеком, хотя и коллаборантом. Мы с ним находились в одной камере два дня. Он спал на нарах, я под нарами. Наконец, привезли арестованных девушек, и того мужчину перевели в подвал.
.jpeg "Лидия Подозерская: «Начальник следственного изолятора говорил, что у них воспитывают по принципам Макаренко – один провинился, наказывают весь этаж»")
— У вас была возможность общаться с родными?
— Невестка нашла меня в Чаплинке, договорилась с человеком, который стал носить мне передачи. Это очень важно, потому что тюремное питание было ужасным. Психологически было крайне тяжело, потому что я не знала, что с моими детьми и с моей собакой. Дети хоть уже взрослые. А вот пес беззащитный. Мысль, что мне нужно к нему вернуться, помогло пережить тюремные ужасы. Я ему обещала долгую счастливую собачью жизнь, поэтому должна была сдержать свое слово.
Многое плохого было в той Чаплинке. Об этом можно долго рассказывать. Но было и хорошее: невестка придумала, как передавать мне записки — клала их в еду, причем в такую, на которую не позарятся надзиратели (они разворовывали передачи), например, в капусту
Невестка сообщила в записке, что мне определили срок заключения шесть месяцев. Я очень сильно ждала, пока пройдут эти полгода. Однако меня не отпустили. Наконец, я решилась спросить об этом начальника. Он пообещал узнать. Потом сказал, что мне заключение продлили еще на два месяца. В неволе я почти не плакала, а от такого известия расплакалась.
Но ведь надо жить дальше. Через два месяца нас заставили написать заявления, что нам вернули все вещи и что нет претензий — потому что нас переводили в другое место. По дороге туда мы переночевали в изоляторе временного содержания в Новотроицком. Там встретили наших херсонских девочек, обменялись с ними контактами. Они рассказали, что оккупанты содержат в том изоляторе мэра Херсона Игоря Колыхаева. До этого его держали в Чаплинке. Я его лично видела. Важно сказать, что хотя некоторые обвиняют мэра в сотрудничестве с оккупантами, на самом деле это не соответствует действительности. Он не гнул перед ними спину, а в заключении поддерживает других невольников.
Из Новотроицка нас доставили в тюрьму в Чонгаре, о которой я вам уже рассказывала.
За решеткой я начала писать стихи, мой муж тоже. У него уже примерно сто стихов. Запоминали стихи наизусть, потому что записи забирали во время обысков.
Читайте также: Пригрозили, что заставят бежать через минное поле: в 63-летнем сотруднике Запорожской АЭС оккупанты «разглядели» шпиона
— Как заключение отразилось на вашем здоровье?
— Резко ухудшилось зрение. Что-то видела нормально, а что-то размыто (без должной четкости). Волонтеры Волонтеры из фонда Андреевых повезли меня на офтальмологическое обследование, которое обнаружило, что у меня прогрессирующая катаракта. Также были проблемы с ногами (ничего удивительного, ведь в СИЗО днем нам даже сидеть не разрешали). Одну ногу разнесло, она стала на вид, как сарделька. Врачи разобрались — нарушена проходимость артерии. Кроме того, обострилась проблема со щитовидной железой.
Во время пересечения российско-латвийской границы произошел случай, еще раз показавший, что заключение не прошло бесследно для здоровья. Я тогда сказала мужу, что здесь, на границе, воздух другой — пахнет свободой. А он мне: не говори ничего, пока не покинем пределы россии. Благополучно перешли в Латвию. Пока ждали автобус, я пошла в туалет и вдруг упала столбиком, даже руки не успела выбросить вперед для страховки.
Кстати, в Латвии нас встретили волонтеры. Накормили, согрели. У них в палатке был написан пароль для вай-фай — «Слава Украине». Меня это растрогало до слез.
— Что было самым тяжелым в российской неволе?
— Неопределенность. Нам ведь ничего не говорили. Было непонятно — присудят срок заключения, расстреляют или отпустят.
Фото из открытых источников
3179Читайте нас в Facebook
