«Я стрелял по машине с буквой „Z“, но придумал, что там были гражданские, лишь бы прекратили меня пытать»: бывший пленный «азовец» написал книгу «Окраєць»

«Во время пыток было одно желание — чтобы быстрее закончилось. Чтобы лопнул тромб или что-то перебили, и я умер — лишь бы прекратился этот ужас»

— Что стало толчком к написанию книги? — задаю вопрос «Расти».

- Известная блогерша Елена Мандзюк записала на диктофон, мой, рассказ, перевела его в текстовый вариант и сказала — стоит обнародовать. И я стал выкладывать в соцсети (начал с Instagram) отдельные воспоминания о пережитом в плену. Первый мой пост прочитали где-то 600 тысяч человек и 5 тысяч перепостили. Это стало для меня отчасти неожиданным, потому что было опасение, что поскольку тема трудна, многие люди будут обходить ее. Оказалось, наоборот — люди у нас не безразличны, сочувствуют, массово читают мои посты.

Здесь следует сказать, что разные ситуации (даже совсем обыденные) навивали воспоминания. Скажем, начался дождь, и невольно нахлынули мысли о том, как меня целый год держали в тюремной камере, и я мечтал тогда оказаться под дождем, уловить его запах, почувствовать, как капли падают на лицо, на тело.

Поэтому всевозможные повседневные ситуации давали импульс для все новых постов. Читатели советовали написать книгу — в частности для того, чтобы задокументировать своими свидетельствованиями российские преступления против украинских пленных. Интересно, что читатели моих блогов сравнивали мою историю с сюжетной линией романа Ивана Багряного «Сад Гефсиманский» (в значительной степени автобиографического — Авт.) о событиях Большого террора 1937−1938 годов в СССР.

Я продолжаю служить в «Азове», но, когда проходил реабилитации, у меня было чуть больше месяца свободного времени, за которое смог справиться с работой над книгой.

Кстати, некоторые редакторы предлагали что-то немножко приукрасить в ней.

— Это ведь не художественная литература!

- Вот именно. Объяснил, что мне совесть не позволит так поступить. Это раз. Во-вторых, есть сотни свидетелей, с которыми я вместе был в плену. Скажем, целый год со мной в одной камере в тюрьме в Таганроге находились 8 ребят. Что они скажут, если в моей книге будет хоть что-то придуманное. Я написал с документальной точностью на 100 процентов.

— Вам было психологически тяжело, вспоминать о плене во время написания постов и книги?

- Нет, ведь я снова свободный человек, могу делать, что хочу, есть, что хочу (простите за приземленное). Могу идти, ехать, куда пожелаю. Я теперь не ограничен восьмью квадратными метрами тюремной камеры, давящими на меня стенами.

Я вам говорил, что редактор плакала, читая мои воспоминания. Также и Елене Мандзюк психологически больно было слушать их. Я рассказывал все это ей с улыбкой: например, как меня бесчисленное количество раз били, разрядили на мне два электрошокера в течение допроса, который длился 12 часов… Она и говорит: «Мне слушать тяжело об этих ужасах, а ты вспоминаешь, улыбаясь». Почему? Потому, что считаю — прошлое не должно влиять на мое будущее. Не хочу, чтобы пережитое полтора года назад испортить следующие 50 лет, которые, я надеюсь, буду жить.

И все же, хотя я вышел из плена, но плен не вышел из меня.

— Мысленно будто остаетесь там?

— Да, потому что меня удручает, что тысячи украинцев до сих пор находятся в российских тюрьмах и колониях в бесчеловечных условиях. Среди них сотни моих друзей и знакомых, с которыми я вместе служил и воевал в Мариуполе, отдавших свое здоровье, защищая этот город в полном окружении в битве с врагом, численно превосходившим в 5−10 раз, у которого было неограниченное количество боеприпасов, танки, пушки, который засыпал нас авиационными бомбами.

У меня не выходит из головы, что в каждый конкретный момент происходит с нашими пленными. Скажем, сейчас на часах 22.15, значит, им уже дали команду отбой. Для них десять вечера — это возможность «спрятаться» от пыток, унижений, от вертухаев (надзирателей — Авт.), фсбешных оперов, фсиновцев (сотрудников федеральной службы исполнения наказаний — Авт.).

— Часть родственников считает, что рассказывать о пленных не стоит, чтобы не навредить. Другая — наоборот, что нужно громко заявлять, чтобы добиться скорейшего обмена. Кто из них, по вашему мнению, более прав?

— Уже давно стало понятно: положение пленных не ухудшается и не улучшается, от того обсуждают эту тему на свободе или нет.

Скажу за себя: первый год плена меня очень жестоко пытали, «вешали» на меня уголовное дело. Хотя в это время мир уже знал, что россияне по-садистски обращаются с украинскими пленными. Об этом рассказывали в многочисленных интервью и на встречах в различных институтах (в ООН, Европарламенте, Конгрессе США) наши ребята, которых удалось обменять еще в 2022 году. Их публичные рассказы об ужасах плена ничего не дали ни в плане улучшения, ни в плане ухудшения условий нашего содержания.

На самом деле, ключевую роль играет то, какие люди тебя стерегут, допрашивают, избивают, пытают, выдают баланду… Понимаете? Все же люди разные. Скажем, меня удерживали в оккупированном Донецке, а затем в российском Таганроге. Так что я убедился: чем дальше россияне от войны, тем больше у них ненависти и жестокости. В Таганроге они вели себя как осатаневшие, а в Донецке — более-менее по-человечески, в том числе с бойцами «Азова».

— В чем выражалась эта человечность донецких?

— В том, что не били без причин, не харкали (извините за подробности) в лицо, не издевались.

— А надзиратели в Таганроге все это делали?

— Да. Хотя война их никак не коснулась (по крайней мере, на то время). Они никоим образом не причастны к квазиреспубликам днр и лнр. Зато эти изверги получили возможность мучить пленных, заставлять отжиматься от пола, выкрикивать разные слова в адрес президента Украины, орать российские и советские песни и т. д. и без всякой меры этим пользуются. Им безразлично, что мы и так едва держимся за жизнь после садистских пыток на допросах у фсбешников.

— Что для вас было самым тяжелым в плену?

— То, что враг пытался уничтожить во мне украинца. Нам запрещали не только общаться по-украински, а вообще разговаривать в камере! И навязывали пророссийский взгляд на историю.

Нас держали фактически в полной информационной изоляции — мы не знали не только происходящее в мире, на войне, но даже и то, который час. Время определяли по солнцу (точнее, по тому, как его лучи падают на стену камеры). Нехватку информации мы пытались компенсировать догадками, версиями. При этом тюремщики нам постоянно вливали в уши бред типа «Украина вас бросила», «Украину поделят между россией и Польшей» и так далее. Собственно, мы понимали, что это психологическое давление, но оно не могло в тех условиях не травмировать. Мы ведь были крайне измучены пытками, унижениями, голодом, болезнями…

Должен сказать (думаю, об этом не следует молчать), что некоторые ломались — продавались врагу за буханку хлеба, за сигарету, за конфету… Продавались — это, в частности, значит, давали лживые показания на товарищей. К счастью, таких, кто прогнулся совсем немного — ничтожная часть. Но она ощутимо портила и без того тяжелую жизнь ребят.

Добавлю к вашему вопросу о том, что было самым трудным. Еще для меня очень тяжело было ожидание каждого допроса. Представьте: ты находишься в камере и слышишь, как в двух местах пытают людей. То есть в соседнем корпусе тюрьмы, а также в комнате для допросов, что в десятке метров от нашей камеры.

Первые по крайней мере полгода российские оперы ежедневно забирали пленных из камер на допросы и пытали с 8 утра до 6 вечера. И ты слышишь, как мужчины, а потом и женщины кричат от невыносимой боли. Понимаешь, что после того человека, которого пытают в этот момент, может наступить твоя очередь. Ожидание собственного допроса, собственной боли значительно страшнее, чем сам допрос.

До этого я уже не раз был на допросе. Знал, что на нем бьют, топчутся ногами по телу, выжигают электрошокером свастики и «зетки» на спине, лупят резиновыми палками. И в это время одно желание — чтобы поскорее закончилось. Чтобы лопнул тромб или что-то перебили, и я умер — только бы прекратился этот ужас.

«Даже в „Черном дельфине“, где сидят людоеды, преступники, совершившие массовые убийства, режим гораздо либеральнее, чем у украинских пленных»

— Что больше всего разрушает здоровье в плену?

- Среди самых страшных факторов — крайне ограниченное некачественное питание. Имея рост 194 сантиметра, я похудел с 85 килограммов до 55 килограммов 700 граммов. Но ведь, конечно, не только это. В плену здоровья больше всего отнимают три фактора.

Первый — психологический. В частности, то, о чем я уже говорил: ты себя «выедаешь», слыша, как пытают других людей. В российской тюрьме, вероятно, как в дурдоме. Вот, например, возьмем такое: нас дважды в день избивали во время проверок. Это делают спецназовцы — лбы, весом около 100 килограммов, которые, вероятно, регулярно занимаются спортом. Эти сытые полные здоровья тыловики, горя не знавшие и не нюхавшие пороха, лупят тебя, солдата, воевавшего с 2020 года, выжившего в очень тяжелых боях за Мариуполь, находящегося в бесчеловечных условиях плена. Добавьте к этому постоянные издевательства вертухаев, удручающую тюремную атмосферу, твою бесправность, жестокий режим и т. д.

Второй наиболее уничтожающий здоровье в российском плену фактор — это, безусловно, сами допросы. И третье — то, что я уже назвал: очень плохое питание.

В чем проявляется разрушение здоровья? Рассыпаются зубы, возникают проблемы с почками, желудком, кожей, суставами…

— Как было сфабриковано обвинение, по которому российский суд присудил вам 29 лет заключения?

- Было так: один из ребят взял на себя уголовное дело — надеясь, что его перестанут пытать. Собственно, ему прямо сказали — «возьми на себя дело». Причем, какое «дело» должен был сам придумать. Он и придумал — что стрелял во время обороны Мариуполя по гражданским.

Мы с этим хлопцем служили в одном подразделении. Поэтому оперы решили и меня «пристегнуть» к этому делу. Сначала я сказал, что история об убийстве гражданских — это неправда. Я держался несколько допросов — разных: от одного, трех, пяти часов до самого длинного, который длился 12 часов (с 8 утра до 8 вечера). И на том (на 12-часовом) я взял на себя одно дело. Россияне решили, что могут навесить на меня еще. Продолжили истязать. Но не говорили, зачем. Спросил, что хотите от меня? Они мне: «Если не расскажешь нам какую-нибудь интересную историю, мы повесим на тебя то, что нам будет надо. И ты ее возьмешь, иначе будем пытать, пока у тебя совсем не закончится здоровье». Пришлось придумать себе преступление, которое я не совершал. В результате взял на себя убийство трех гражданских и покушение на убийство. В Донецке на суде речь шла о том, чтобы дать мне 48 лет тюрьмы, но поскольку я написал, что признаю в полной мере вину и каюсь, срок скостили до 29 лет.

— Возможно, перед судом вас стали лучше кормить, чтобы не выглядели крайне изможденным перед судьями?

— Есть фотографии из зала того суда. На фото видно, что я очень истощен — как скелет. Как раз в тот период был пик потери веса — те же 55 килограммов, о которых я вам говорил. Но за два месяца до суда меня уже перестали каждый день пытать. Избиения совсем не прекратились — меня, как и всех, били на допросах раз в пару недель. Плюс — два раза в день лупили спецназовцы во время проверок.

— Что происходило на суде?

— Судьи спросили, хочу ли свидетельствовать против себя. Ответил, хочу. Но я говорил не то, что подписал в ходе следствия. Пытался дать понять судьям, что не виноват. Они пропустили мои слова мимо ушей. Когда вынесли приговор, я не сдержал скептической улыбки.

Меня смущали опасения по поводу того, как обвинения, по которым меня судили в Донецке, воспримут в Украине после моего обмена? Поэтому, когда придумывал показания против себя, позаботился о том, чтобы потом побратимы могли подтвердить — я преступлений не совершал.

Первое дело, которое на меня завели россияне — «убийство» в Мариуполе двух гражданских, перемещавшихся на машине. В своих показаниях я смоделировал эту вымышленную ситуацию так, чтобы она основывалась на реальных фактах. А они были такие: авто имело опознавательные знаки российской армии (букву «Z»). Я открыл по нему огонь и из него выпрыгнули два военных противника. Подстрелить их не удалось, потому что дистанция была большая. Но, повторю, я придумал, что там были гражданские, лишь бы прекратились пытки.

— После приговора вас отправили в какую-то особую тюрьму или колонию — вроде известного «Черного дельфина»?

— Направили в колонию строгого режима в оккупированной Макеевке.

Кстати, украинских пленных содержат на спецрежиме — некой смеси режимов. Потом я узнал, что даже в «Черном дельфине», в котором сидят людоеды, преступники, совершившие массовые убийства, режим гораздо либеральнее, чем у украинских пленных — в «Черном дельфине» не бьют, заключенные работают, у них телевизор и радио.

— А какие условия в колонии в оккупированной Макеевке?

- Там физического воздействия не было (разве что иногда могли ударить палкой по пятой точке). Мы это расценивали так, что сверху было указание нас не трогать, потому что мы для врага уже были «отработанный материал». Но все равно в той колонии несладко: ежедневно мы пели по 160 советских и русских песен, маршировали — в жару, зимой на морозе минус 25. То есть, мы на плацу на месте маршируем и горланим «Я русский», потом — гимн россии, далее — «Катюша»… Нам выдавали листочки з текстом и требовали выучить наизусть.

— Накануне обмена у вас было предчувствие, что скоро снова будете свободным человеком?

- За месяц до обмена сотрудники колонии вызвали для уточнения информации группу ребят, в том числе и меня. Спросили, согласны ли мы на двусторонний обмен. Конечно, мы ответили, что согласны. Затем, 7 сентября 2024 года, к нам пришел вертухай, уточнять данные. Мы неделю сильно ждали, а потом начались сомнения — не вычеркнули ли нас из списка, может вообще отменили обмен.

Два часа в день нам давали смотреть российское телевидение. В новостях показали, что прошли обмены 14 и 15 сентября. Мы в эти обмены не попали. Думали, что может лет пять будем сидеть после осуждения. Так же и я был настроен. Вдруг в середине октября тех, кто был в списке направили в медпункт. Там спросили, есть ли жалобы. На следующий день сфотографировали, и 18 октября сказали — собирайте вещи, уезжаете. Так завершились мои 886 дней плена.

Ранее «ФАКТЫ» публиковали интервью с автором крылатого изречения Романом Грибовым. Он рассказал о том, что пленных заставляли повторять фразу о русском военном корабле: искали, кто ее сказал.

Фото со страницы Дмитрия Канупера в Instagram

68

Читайте нас в Facebook