БОЛЬШЕ НОВОСТЕЙ  >>
Происшествия

«Когда девочка перестала дышать, ее отец сказал: «Всё. Она ушла… Разрешите мне подержать ее еще»

0:00 29 июля 2006   8078
больница
Мария ВАСИЛЬ, «ФАКТЫ»

За пять лет существования хосписного отделения Киевской городской онкологической больницы в нем умерли 1228 больных раком людей

хосписНесколько лет назад я лежала в одной киевской больнице. И до сих пор не могу забыть, как страшно кричала моя соседка по палате, умиравшая от рака. Медсестры, подходя к несчастной, качали головами: «Доктор велел колоть обезболивающее не чаще, чем раз в три часа». Женщину, чтобы не крутилась, просто привязали простынями к кровати. Она отмучилась под утро, прокричав так ровно сутки…

Увы, сплошь и рядом в украинских больницах пациенты, умирающие от неизлечимых заболеваний, страдают от нехватки медикаментов и недостаточно квалифицированной помощи. Не секрет, что когда тяжелого больного выписывают домой — значит, отправляют умирать. Пять лет назад в Киевской городской онкологической больнице открылся бесплатный хоспис для больных раком — учреждение, где человек может уйти в мир иной без боли.

Киевский хоспис находится на седьмом этаже столичного онкологического диспансера на улице Верховинной, 69. Скрипучий лифт, пропахший лекарствами коридор. Потянув на себя тяжелую белую дверь с нарисованной на ней международной эмблемой хосписов — мотыльком, спархивающим с раскрытой ладони, — я оказалась в помещении, скорее напоминающем престижный санаторий. В холле — телевизор, аквариум и клетки с попугаями. На стенах — рисунки и фотографии, с которых улыбаются сотрудники хосписа. Но мне все равно страшно и неловко, ведь тут витает дух смерти.

- Сейчас в десяти палатах у нас находятся 14 пациентов, еще 25 стоят на очереди, — рассказала президент благотворительного международного фонда хосписов «VALE» Елизавета Глинка. Именно она — по месту рождения москвичка, по паспорту американка, а по диплому — детский врач-реаниматолог и специалист по паллиативной (симптоматической) медицине — стала инициатором создания первого хосписа в Украине. — В первую очередь мы принимаем пациентов с острыми болями, тех, кому невозможно помочь на дому.

По холлу, зажав в руке игрушечный мотоцикл, носится пятилетний мальчонка с копной вьющихся волос. Неужели он… тоже?

- Нет, — перехватив мой взгляд, мягко улыбается Глинка. Удивительно, как эта хрупкая женщина, каждый день наблюдающая страшные картины агонии больных, умеет расположить к себе. Уже с первой минуты разговора мне показалось, что я знаю ее сто лет. — Болеет бабушка этого малыша. Но вместе с ней в палате находятся и ее муж, и дочка, и внук. Умирающий имеет право до последних минут быть в окружении своей семьи.

Увы, детская палата хосписа тоже занята. В ней лежит пятилетний Максим с диагнозом опухоль глаза в четвертой стадии. При перевязке даже опытные медсестры боятся смотреть в черную дыру вместо глазного яблока. Мальчик находится в полном сознании, разве что с каждым днем все больше спит.

- Когда мы принимали его, я спросила, чего ему хочется: может быть, вкусненького или какую-нибудь игрушку, — вспоминает Глинка. — Но малыш жестко ответил: «Я хочу тишины».

Возле двери в детскую палату замерла на кушетке седая женщина — бабушка Максима. Я хотела подойти к ней, но доктор тихонько потянула меня за руку:

- Не советую вам с ней разговаривать. Бабушка и мама Максима не верят, что он болен неизлечимо, и не будут это обсуждать.

Да кто же может поверить в свою близкую смерть? Вот на кровати, со всех сторон ограниченной поручнями (упасть нельзя, но и встать с нее невозможно), — шестидесятилетняя женщина по имени Ира — так она представилась. Она выглядит значительно моложе своих лет — лицо без морщин, молодые глаза. Возраст выдают только седые волосы. Ира (хоть доктор и уверяла меня, что эта больная, как и остальные обитатели хосписа, знает о своем диагнозе) ведет разговоры о том, что через несколько месяцев будет на ногах.

- Ноги отнялись внезапно, 6 июня: вдруг подкосились, и все, — говорит Ира. — Врачи нашли какую-то опухоль в позвоночнике. Говорят, пока нельзя оперировать. Но я положила полотенце под ноги и, видите, руками все время разминаю, разрабатываю их. Мне ведь некогда долго тут лежать.

Выяснилось, что у Иры на руках трое несовершеннолетних детей: 14-ти, двух лет и года. Не имея семьи, в 50-летнем возрасте женщина удочерила двух сестричек, старшая из которых к 18 годам умудрилась дважды стать матерью и лишиться материнских прав из-за беспробудного пьянства. Тогда Ира усыновила и внуков (пока малышей пришлось на неопределенное время отдать в больницу). Цель женщины — оформить пенсию по инвалидности. Тогда, по ее словам, она будет получать на 100 гривен больше, чем сейчас.

Ира и ее соседка по палате Таня сразу согласились сфотографироваться рядышком с доктором Лизой, как здесь ласково называют Елизавету Глинку. «Только обязательно принесите карточки, мы сохраним их на память!» — попросили женщины. Видно, что врача здесь любят. Это сразу заметно по тому, как пациенты улыбаются, когда она заходит в любую палату, просят ее посидеть подольше. И доктор любит их искренне: потакает, как балованным детям, любому капризу. С одним — душевно поговорит, второму — вызовет сына, третьему… нальет водки, если душа просит.

Глинка бережно хранит все сделанные на память фотографии. И пишет дневник о своих пациентах. Мы приводим выдержки из этого дневника.

Мать и дочь

«Они были очень похожи внешне — мать и дочь. Дочь, Инна, защитила диссертацию уже во время химиотерапии по поводу рака груди. Мама, Алиса Емельяновна, приехала из Бердянска на празднование защиты и осталась с дочерью. После химиотерапии ремиссии не наступило. Инна медленно слепла из-за метастазов в мозг и, когда мы пришли на первый осмотр, видела только тени вместо наших лиц. Алиса Емельяновна заменяла ей глаза и подробно описывала, как мы выглядим и во что одеты. Инна смеялась и говорила, что это не так уж и важно. Когда Инна потеряла речь, за нее стала говорить Алиса: «А вот сейчас бы Инночка сказала, что не хочет переворачиваться»; «А Инночке бы не понравилось, что мы кормим ее пюре — она любит целые яблоки. Но больше всего она любит черный виноград. Да, доча?» Этот диалог Алиса поддерживала сама с собой в течение всего дня.

Для меня остается загадкой, какими силами женщина одна — не отдавая дочь в хоспис — дома переворачивала, мыла и кормила ее. Медсестра, приходившая каждый день, только помогала уколоть Инну и дать ей лекарства — все остальное уже было сделано. На вопрос, трудно ли ей, Алиса Емельяновна отвечала, что труднее больной Инночке. «Да и муж мой, отец ее, в Бердянске, горькую глушит. Бог ему судья, но Инночка расстраивается», — говорила женщина. Около кровати стали появляться книги — сказки и истории. Алиса читала их дочери ночами: «Я хочу, чтобы она слышала мой голос. Вдруг ей станет страшно?»

Не знаю, когда мать спала и спала ли вообще. Всегда подтянутая, аккуратно одетая, она встречала нас около дверей и сразу говорила: «Инночка, доктор пришла. Сейчас мы все расскажем и покажем. А я вам пожалуюсь: вчера мы не поели хорошо. Видимо, не нравится ей то, что я приготовила».

Так прошло несколько недель. Однажды соседка позвонила в хоспис и сказала, что Инна, скорее всего, умерла, так как не дышит. Мы примчались так быстро, как смогли. Алиса сидела рядом с дочкой и пела колыбельную: придет серенький волчок и укусит за бочок… Она пела долго, гладя Инну по голове.

После девяти дней мать пришла в хоспис и принесла альбом с Инночкиными фотографиями — от крестин до болезни. Передо мной стояла старая, худая женщина в черном платке. Это ужасно, но я ее просто не узнала. «Надо жить, доктор. Все равно надо жить. Инночка ругалась, когда я плакала», — говорила Алиса.

Однажды женщина попросила осмотреть и ее — что-то в груди. Внешний вид того, что я увидела, не оставлял иллюзий. Она прошла через то же, что и Инна, — даже по срокам приблизительно одинаково. Мы прооперировали Алису в Киеве, и она уехала помогать беспутному мужу в Бердянск, чтобы он не был один и не спился окончательно. Четыре года подряд Алиса летом приезжала в хоспис из Бердянска, приносила любимые Иннины конфеты и разговаривала с матерями, дети которых были в больнице. Ни одной жалобы, ни одной просьбы. «Что наша жизнь? Хлопоты одни… «— говорила она.

А нынешнием летом Алиса уже не приедет — вчера я об этом узнала».

Мачеха

«Ольге было 25. Двое детей — мальчик и девочка, четырех и пяти лет. Муж старше ее лет на десять. Женщина не работала. Рано выйдя замуж, занималась детьми и домом. Меланома, больна три года, процесс остановить не смогли. Привезли из дома: у них была маленькая квартира, и муж не хотел, чтобы дети видели, как умирает их мать. Худенькая, с большими синими глазами. Метастазы в позвоночник, боли. Она все время ждала детей: к их приходу подкрашивала губы и переодевалась в привезенную из дома одежду. Для них женщина складывала фрукты, которые оставляла после хосписного полдника. Под подушкой держала зеркало, в которое обязательно смотрелась, когда слышала шаги около своей палаты.

Детей приводил муж, почти каждый день. В первые визиты они жались к кровати, дарили маме свои рисунки. Тихонько приходили и уходили, держась за руку отца. Через неделю освоились — стали играть в коридоре хосписа, любили подглядывать в другие палаты и часто спрашивали, что у нас будет на ужин. Санитарки плакали, кормили их тем, что принесли для себя на суточное дежурство, и переплетали девочке взлохмаченные косички, которые отец так и не научился заплетать. Потом они стали приходить реже. Ольга плакала и молчала. Муж звонил редко.

Недели через две отец снова привел детей. У девочки были красивые бантики, мальчик — в свежевыглаженной рубашечке.

Есть они больше не хотели и картинок с собой не принесли. Постояли у Ольгиной кровати и сказали, что сегодня идут в зоопарк. Проводив их до лифта, я вернулась в отделение. Санитарка стояла возле окна: «Смотрите, доктор!» Я подошла и увидела возле ворот больницы молодую женщину. Выйдя из дверей, дети бросились к ней, каждый взял ее за руку. Припрыгивая, они пошли дальше. Мы помолчали. А потом пошли в палату, где громко плакала Ольга».

Ангел Наташенька

«Я писала истории болезни, когда позвонили из поликлиники и попросили принять ребенка четырех лет. Опухоль ствола мозга, кома. Девочку на «скорой» привезли мама и бабушка. Она была похожа на спящую фарфоровую куклу. Локоны черных волос, аккуратно уложенные мамой на подушке, пухлые розовые щеки, длинные ресницы, кружевная рубашечка — ангел.

Первые два дня мама не общалась ни со мной, ни с другим персоналом. Бабушка выходила из палаты только подогреть еду, которую привозили из дома. Приезжал вечерами отец — черный от горя, он садился около кровати и долго держал Наташину руку в своей. Просидев так несколько часов, уходил, не говоря ни слова. Они были как глухонемые, говорили только жестами и глазами.

В течение следующей недели мы немного привыкли друг к другу и потихоньку разговорились. Наташина мама рассказала о благотворительной организации, которая нашла деньги на операцию в Германии. От операции ее отговаривали украинские нейрохирурги, но организация сказала, что это от зависти: мол, в Украине таких операций не делают. Девочку автобусом отправили на лечение в Мюнхен. Ехали в течение полутора суток. Немецкий доктор, посмотрев снимки, в операции отказал и сказал, что ничего сделать нельзя. Локализация и размер опухоли были такими, что ни одним способом — ни гамма-ножом, ничем другим — извлечь ее было невозможно. Мать спросила, зачем она приехала. Врач не ответил. Благотворители также развели руками…

Прошло два дня. Наташа ослепла и перестала говорить. Правая ручка и ножка повисли плетьми, она все больше и больше спала. Ребенка решено было отправить на родину. От мэрии Мюнхена предоставили билет на самолет до Киева. Благотворители так и не появились. «Когда самолет поднялся над городом и пролетал над большим полем, я хотела одного — чтобы все это кончилось, — вспоминала мама Наташи. — Мне так хотелось, чтобы этот самолет упал и мы с Наташей умерли вместе. Но мы не упали. Теперь мы здесь. Муж, Володя, порубил в доме все иконы. Он больше не верит в Бога. Попросите вашего батюшку не заходить к нам».

Володя тоже стал понемногу разговаривать с нами: «Объясните мне одно — зачем все это? Почему моя дочь? Почему все вокруг такие гады, а?» Он даже не говорил, а рычал. Медсестры его боялись.

Рано утром началось преагональное состояние. Вызвали отца с работы. Он, как всегда, сел около кровати и взял ручку Наташи в свою. Когда стал меняться характер дыхания, отец заметался по палате, срывая с себя галстук и расцарапывая в кровь пальцы рук. Мать сидела не шевелясь. Сестры испуганно позвали меня и другого доктора. Владимир спросил: «Это все?» — таким голосом, что мне захотелось исчезнуть с лица земли. Пересилив себя, я сказала: «Пока нет. Но Наташа умирает» — «А мне что надо делать?» — прохрипел он. Мать закрыла лицо руками. Я спросила, не хотят ли они взять дочку на руки. Потеплевшим голосом он спросил: «А можно?» Я усадила их на диван и передала ребенка. Они держали ее последние десять минут. Мне казались бесконечными ее хрипы. Но чем реже дышала маленькая Наташа, тем спокойнее становился отец. «Все. Она ушла, — сказал он, когда девочка перестала дышать. — Разрешите мне подержать ее еще». Они долго сидели, держа в руках девочку. Потом отец осторожно переложил ее в кроватку, поцеловал. «Я ведь не купил ей туфельки с камушками. Она очень хотела» — «Пойдите в магазин и купите их сейчас» — «Пойду. Простите меня, ладно?» — «Это вы нас простите» — «Доктор, а дальше что?.. «Я не нашлась, что ответить».

Андрей и Ольга

«Им было по 24 года. Одесситы, красивая пара. Андрей заболел внезапно, его пытались лечить в нескольких больницах. Позади была масса консилиумов и приговор — «безнадежен». В хоспис Ольга зашла вместе с матерью Андрея. Имени матери не помню, но ее лицо и глаза, как будто расколотые болью пополам, узнаю даже сейчас. Оля — большеглазая, с каштановыми волосами, высокая и тоненькая: «Он поправится, потому что я его люблю». Она не находила себе места. Металась по палате и отделению, открывала и закрывала двери, отвечала на бесконечные звонки друзей из Одессы по обоим телефонам — своему и Андрея. Подходила к окну, смотрела в него, возвращалась к кровати. Говорила с ним, плакала, снова говорила, снова плакала. Заходила в церковь, ставила очередную свечку и возвращалась в палату. А ему становилось хуже очень быстро. Вечером Ольга влетела в ординаторскую и сказала: «Я хочу обвенчаться. Это можно?» Ответили, что можно, если согласится священник. «Мне надо сейчас, я чувствую это. Ведь если мы повенчаемся, то встретимся с ним после смерти». Это был не вопрос, а утверждение.

Священник, который находился в хосписе всего первую неделю, венчал их на следующее утро. Мы были свидетелями и держали свечки и венцы. Андрей лежал. Мы плакали. Венчальная свеча дрожала в его руке, и Ольга держала ее вместе с ним. После таинства счастливая Ольга поехала вместе с мамой Андрея встретить кого-то из родственников. Через час мы позвонили ей и попросили вернуться.

Когда они вернулись, Андрея уже не было. Громкие бегущие шаги и крик: «Андрей, ну не надо!» Еще через час я спросила: «Оля, что мы можем сделать для тебя?» — «Я к нему хочу». Она, как ребенок, прижалась ко мне и долго плакала.

Оля пишет в хоспис письма. И подписывает их до сих пор — «Андрей и Ольга».

Журналист

«Его привели с приема в поликлинике — по результатам обследования вынесли решение о бесперспективности дальнейшего лечения. Метастазы были практически везде. А вот серьезных жалоб не было: неясная боль в животе, периодическая тошнота. Он похудел, но в целом чувствовал себя неплохо. Красивый сорокалетний мужчина, работал в одном из киевских изданий. Журналист по образованию, учился в тогдашнем Ленинграде. Женился, переехал в Киев. Из увлечений — альпинизм, походы, бардовские песни. В последнем походе был три месяца назад. Он был ошеломлен не столько диагнозом, сколько невозможностью лечения. Выбрал альтернативные пути — какие-то травы, капли — и согласился на поддерживающее лечение. В хоспис пришел, чтобы не оставаться без помощи.

Больной сильно мерз и ходил в хосписе в шапочке и варежках, за что медсестры прозвали его лыжником. Коллеги-журналисты приходили каждый день, что бывает редко. Они пили вино, пели песни под принесенную гитару. Рассказывали о горах, в которых были вместе. Приходили и альпинисты, обсуждая прошлые походы. Бородатые, сильные и громкие. Приносили ему домашнюю еду и, останавливая меня в коридоре, тихо спрашивали о том, что можно сделать еще. Больной всегда хотел есть. Не потому что был голоден, а потому что верил: восстановив прежний вес, он приобретет достаточно сил, чтобы справиться с болезнью.

Мы долго говорили, журналист изложил несколько своих теорий об излечимости рака. Я согласилась поддерживать его столько, сколько это будет возможно. Мужчина опять сказал, что нужно есть. А сил есть не было. С ним и его друзьями мы составили целый список: он включил туда икру, борщ, картошку, мясо, пельмени — как в ресторанном меню. Ребята с работы приносили его заказы, которые готовили их мамы и жены, и он честно пытался съесть это за несколько приемов.

Так продолжалось долго — почти три недели. Но сил у мужчины не прибавлялось, и мерз он все сильнее. Пациент не был в депрессии — напротив, полностью сосредоточился на борьбе с болезнью и выглядел озабоченным, но не грустным. Писал материалы в свое издание. И рисовал горы, где провел много времени. Работы свои не показывал, а прятал. Потом я узнала почему.

За несколько дней до конца журналист позвал меня на серьезный разговор. Спросил, готова ли я проиграть (мы были в одной команде в играх против его рака). Ответила, что приму любое его решение. На следующее утро увидела поднос с нетронутой едой, который стоял около его палаты. Он сдался. И дал мне понять это. Отказывался есть и пить, прося только обезболивающие. Удалось убедить больного в том, что смерть от обезвоживания будет мучительной: в конце дня он согласился на разбавленное водой вино и шоколад. Продолжал печатать статьи и рисовать. Немного пил. Через два дня его не стало.

Картину мне принесла его жена — это были горы. Домбай, вершина Белалакая, 3861 метр. Он хотел туда. На обороте было написано: «С огромной благодарностью от журналиста». Картина висит в моей ординаторской».

Зеркало

«Эту женщину звали Варей. Она работала на кондитерской фабрике в цехе, который делал халву в шоколаде. Разведена, детей не было. Вот и вся история жизни, рассказанная ею. Когда к Варе приходили шумные подруги по работе, палата еще долго пахла шоколадом и карамелью.

У женщины не отрасли волосы после последней химиотерапии, отчего она была похожа на облетевший одуванчик. Однажды Варя попросила принести ей телефон. «Я позвоню ему. Вы как считаете?» — «Кому?» — «Ему. Мы были женаты десять лет. Попрощаться. Ведь я скоро умру». После звонка она спросила, можно ли одеться не в больничную одежду в понедельник вечером, а точнее — в семь вечера. «Варя, он придет?» — «Да», — она опустила глаза и даже порозовела.

На радостях я помчалась на рынок покупать Варе парик, так как все косынки, которые мы с ней перемерили после звонка, ей не нравились. Купила. Пепельного цвета со стрижкой каре. Варя надела парик и попросила принести ей зеркало. В палате зеркал нет, и я отвела ее в ординаторскую. Женщина осталась там одна, чтобы примерить и одежду. Я вышла. «Варя, да неужели это ты? — донеслось из-за двери. — Так похудела, но такая же красивая!» Я отошла от двери. Сама с собой она разговаривала или с воображаемым собеседником, я так и не узнала. Стало неловко — как будто подслушивала что-то очень личное.

С обеда и до позднего вечера Варя просидела в коридоре хосписа, отказываясь даже выпить чаю.

Он все-таки пришел через две недели, но Вари уже не было. А я после этого долго не могла покупать в кондитерском магазине халву в шоколаде».

Сын священника

«Вот уже третий год с наступлением Страстной Пятницы я вспоминаю мальчика Игоря. Ему было 13 лет. Его отец, узнав о болезни сына — а мальчик заболел в два года, — дал обет: оставил светскую работу и посвятил себя служению в церкви. Закончил Духовную академию и был рукоположен. Приход в селе Песковка под Киевом ему достался маленький и заброшенный. Своими руками мужчина восстанавливал храм, библиотеку и трапезную.

Семья жила недалеко от хосписа в служебной однокомнатной квартире, полученной от жэка, в котором отец Георгий работал дворником за 20 долларов в месяц и плату за жилье. Мальчик был измученным болезнью, слабеньким, но очень мужественным. Он редко плакал, мало просил, и единственным из его капризов было «попить с Петровной чаю». Он приглашал меня в палату, мы договаривались о времени и с отцом Георгием и матушкой Таней пили чай, обсуждая погоду, цветы и церковные дела в Песковке. Игорь говорил только по-украински и учил меня языку.

В Чистый Четверг Игорь объяснил мне, что надо хорошо умыться рано утром — обязательно холодной водой, и поэтому необходимо найти самую холодную воду в хосписе. Мы объехали на его коляске все раковины и нашли «самую холодную» в ординаторской. В пять утра, как рассказали сестры, он плескался в раковине. Отец вместе с другим священником причастил его и украсил палаты вербой. Семья готовилась к Пасхе. Георгий проводил по три часа в электричках, добираясь до храма. Вставал в четыре утра, ехал на службу, исповедовал, причащал, наставлял, а вечером возвращался в хоспис, где доживал последние дни его сын.

Так случилось и в Страстную Пятницу. С Игорем осталась мать. Мы вместе сидели у его постели, когда началась агония. Я взяла ее за руки, и мы держались друг за друга некоторое время после того как мальчик перестал дышать. Таня не плакала, мы сидели обнявшись и молчали. Я долго набирала номер отца Георгия, чтобы сказать ему о том, что Игорь ушел. Трубку взяла какая-то женщина и сказала, что отец Георгий выносит Плащаницу и подойти не может.

После службы кто-то привез отца на машине попрощаться с сыном. Хоронили его в воскресенье под «Христос воскресе».

Отец Георгий продолжает служить в том же храме в Песковке. Он приезжает в хоспис днем и ночью, когда в нем нуждаются: причащает умирающих детей, утешает родителей и исповедует самых сложных пациентов, которые не идут на контакт практически ни с кем. Он же и отпевает их, так как, проведя с ним время, родственники больных не хотят других священников. Георгий никогда не берет ни денег, ни подарков. Несмотря на то, что у меня есть земля в Киеве для захоронения бомжей, он готов хоронить их на своем церковном кладбище.

Совсем недавно я узнала о том, что ни один из тех, кого отец Георгий исповедовал в хосписных палатах, не знает о том, что у него здесь же три года назад умер маленький сын».

P. S. Все эти годы хосписное отделение занимало одно крыло седьмого этажа городской онкобольницы. Сейчас на территории больницы построен новый, отдельный корпус для хосписа.

— Моя мечта сбывается, — говорит Елизавета Глинка. — Осталось много работы — внутренняя отделка, благоустройство помещения. Но главное — корпус есть, несмотря на политические баталии, революции, смену мэров и все остальное. В нем два этажа, 25 одноместных палат, зимний сад (если вытянем материально). Пока нет оборудования. Я оборудую две палаты. Виталий Кличко (недавно он вошел в совет директоров хосписа) вроде не отказывается помочь еще с двумя-тремя. Значит, останется 20. Если сможете чем-то помочь — приходите. И просто пожелайте мне удачи.

Читайте нас в Telegram-канале, Facebook и Twitter

Читайте также
Новости партнеров

— Люся, а ты встречала в своей жизни такого мужчину, от одного прикосновения которого тебя бросало в дрожь? — Конечно! Буквально вчера я была на приеме у стоматолога…